Волчья каторга
Шрифт:
— Ну, давайте с меня, — согласился Козьма Игнатьевич и впал, опять-таки, в не свойственное ему раздумье.
— Что такое? — удивился Воловцов. — Почему вы молчите?
– Да я, прошу прощения, даже не знаю, чего и сказать-то, — растерянно произнес потомственный почетный гражданин.
– И все-таки, что бы вы могли в нем выделить?
– Ну-у… Он очень сильный мужик, волевой, я бы сказал. Именно про таких и говорят, что лучше их не злить и не загонять в угол…
— А как вы это поняли? Вы же говорите, он сидел в сторонке,
— Не часто таких встретишь. От него веяло какой-то силой, — нашелся купец Леонтьев, когда на этот вопрос судебного следователя Комолый лишь пожал плечами.
— Веяло? — переспросил Воловцов.
— Да, — убежденно ответил Венедикт Серапионович.
— Хорошо, — одобрительно посмотрел на купца третьей гильдии судебный следователь. — Ну, а описать вы его сможете? Рост, черты лица, походка, голос? Приметы какие-нибудь особые…
— Нет, примет таких особых у него не было… Во всяком случае, чтобы явно в глаза бросались, — добавил Комолый. — Голос… — он чуть подумал, — спокойный такой голос, уверенный, кажется…
— Уверенный, точно, — поддакнул Леонтьев.
— Росту он примерно двух аршин и девяти с половиною вершков, — продолжил потомственный почетный гражданин, — гладко брит, ни бороды, ни усов нету. Волосы русые… А более я ничего и не упомню.
— А вы, — посмотрел на Леонтьева Иван Федорович. — Вы подтверждаете сказанное Козьмой Игнатьевичем?
— Подтверждаю, — сказал Венедикт Серапионович и кивнул для пущей убедительности.
— Ну, а нос, глаза — какие они? — нетерпеливо спросил Иван Федорович, которого снова начали терзать смутные воспоминания, которым он покуда не находил объяснения.
— Нос прямой! — ответил Комолый. — А вот глаза… Я ни разу не встретился с ним взглядом.
— Глаза, кажись, серые, — неуверенно произнес Леонтьев.
Воловцов достал памятную книжку и аккуратно каллиграфическим почерком записал главное из показаний обоих купцов. Чай давно остыл, но чашки у всех троих стояли почти полные: за разговором никто из этой троицы не сделал более двух-трех глотков.
Записав показания, Иван Федорович посидел некоторое время в раздумье, а потом задал последний вопрос:
— Вы покинули господина Стасько около трех часов ночи, так?
— Так, — хором ответили купцы.
— Сказав, что днем пришлете приказчиков забрать отобранные вами часы, верно?
— Верно, так и было, — кивнули купцы.
— Вы попрощались со Стасько и вышли из его комнаты вместе. Так? — последовал новый вопрос.
— Так, — снова согласились купцы.
— А этот помещик из второго нумера остался?
— Остался, — ответил потомственный почетный гражданин Комолый и округлил глаза: — Выходит, он и есть убивец?
— Выходит, — сказал Иван Федорович, полностью уверенный в своем ответе…
Через полчаса судебный следователь Воловцов приступил к допросу еще одного свидетеля, старика
— Значит, это вы видели крепкого высокого мужчину лет тридцати с небольшим? Выходящего из меблированных комнат сестер Малышевых ранним утром восемнадцатого сентября сего года?
— Да, я это видел, — немного обиженно ответил Селищев. — А почему вы у меня это спрашиваете? Я ведь об этом вашенским служивым уже говорил… И городовому Самохину, и надзирателю Поплавскому. И запись таковая имеется в их бумагах. Что же вы, не верите мне?
— Вы человек пожилой, и не то чтобы мы не верили, а… — начал, было, Воловцов, но старик сердито перебил его:
— Вот и прежние, это… дознаватели мне не шибко верили. Сказывали, мол, ты старик древний и запросто ошибиться мог. — Селищев остро посмотрел на Воловцова и в сердцах громко сморкнулся через ноздрю. — А я, мил-человек, еще на бабу свою залазию через день, и она через меня получает шибкое удовольствие. Ведь что такое девяносто три года? Конечно, сказать, что это возраст младенческий или вьюношеский, нелья. Неправда это будет. Но и то, что девяносто три года — оченно старый возраст, я тоже не согласный. Отец мой прожил сто один год, а дед — так тот и вовсе не знал, сколько ему лет, но в городе сказывали, что преставился он, когда ему стукнуло сто четырнадцать годочков. Так что мои девяносто три — возраст средний… Ведь что ученые сказывают? — ткнул он Ивана Федоровича в бок сухим кулачком.
— Что? — с интересом спросил Воловцов, у которого свербел в мозгу и не давал покоя один вопросец.
— Газеты надобно читать, вот что, — наставительно произнес Селишев. — Оне иногда весьма умные вещи глаголют…
— Да, бывает, что и умное пишут, — согласился судебный следователь по наиважнейшим делам, едва улыбнувшись.
— Так вот, — поднял почти к самому носу Ивана Федоровича заскорузлый палец старик Селищев. — Ученые через газеты сказывают, что возраст у человека должен быть двести лет!
— Двести? — изумленно поднял брови Иван Федорович.
— Да! — Селищев покачал вытянутым пальцем. — То есть всякое человечье создание должно жить двести лет. На это рассчитан весь его организм со всеми потрохами, что находятся внутри. А почему, коли так, не живут человеки по двести лет? — хитро прищурясь, посмотрел он на Ивана Федоровича. — Да потому, что им мешают. Эти же самые человеки, только другие. То бишь, выходит так, что мы сами себе мешаем жить. Разными пакостями, творимыми друг другу, злобою и кознями. Они как раз и сокращают жизнь человеческую. Понял, милок?