Волчья каторга
Шрифт:
Выговаривать отчество старика Селищева Ивану Федоровичу по-прежнему давалось с трудом. А интересно, как звали деда старика Никифора, того самого, что прожил сто четырнадцать лет? Верно, Крискентианом или даже Павсикакием каким-нибудь. Оные занятные имена тоже ведь в святцах имеются… Но спрашивать об этом у старика не стал.
— Хе-хе… Понятие имею, — ответил старик Селищев.
Пацаненок Семка нашелся сам. Он вырос перед Иваном Федоровичем будто из-под земли, с любопытством уставился на судебного следователя и обиженно произнес:
— Говорят,
— Лежит, — строго поправил Семку Воловцов. — О покойниках нельзя отзываться неуважительно, да еще умерших не своей смертью. Валяются только пьяные под заборами… — добавил он наставительным тоном. — Понял?
— Понял, дяденька, — кивнул белобрысой головой Семка.
— Я не дяденька, а господин судебный следователь Воловцов, — снова поправил мальца Иван Федорович, напустив на себя еще большую строгость. — Что же касается разговора с тобой, то я оставил его напоследок, поскольку самые важные допросы снимаются неспешно и в последнюю очередь…
— Так, это, мне уйти покуда, что ли? — уже робко спросил Семка.
— Оставайся, коли пришел, — сказал Воловцов. — Сейчас я с тебя допрос снимать буду…
Иван Федорович нашел взглядом лавку и кивком пригласил Семку с собой. Тот покорно пошел за судебным следователем и, подождав, пока он не сядет первым, тоже присел на лавку.
— Итак, ваше полное имя, отчество, фамилия, — официальным тоном начал Воловцов.
— Так, это… Семен Евграфов Кашин меня зовут, — последовал ответ.
— Где вы проживаете, Семен Евграфович?
— Здесь недалеко, на Сергиевской улице, в доме купца Новоселова.
— Что вы, Семен Евграфович, можете рассказать о событиях, случившихся семнадцатого и восемнадцатого сентября сего года в меблированных комнатах Глафиры Малышевой, где вы служите? Кстати, — Воловцов сделал голос попроще, — каков ваш оклад жалованья, господин Кашин?
— Так, это, семьдесят копеек, — ответил пацаненок.
— В день? — хотел было удивиться Иван Федорович, но удивления не случилось.
— Ха, в день, — едко усмехнулся Семка, — в неде-е-елю!
— Итак, когда заселился в меблированные комнаты господин Стасько?
— Днем, сразу по приезду московского поезда.
— А тот высокий и крепкий господин в дорожном костюме, похожий на помещика?
— Да, прям следом, — не раздумывая, ответил Семка. — Тоже, верно, с московского поезда слез…
— Значит, ты был на службе, когда эти господа вселялись? — уточнил Иван Федорович.
— Я всегда на службе, — вздохнул Семка и добавил, словно взрослый: — С шести утра и, почитай, до самой полуночи…
Воловцов черкнул что-то в памятной книжке и снова поднял взгляд на пацана:
— У этого господина в дорожном костюме имелись какие-нибудь вещи с собой?
— Нет, — малость подумав, ответил Семка. — Никаких вещей у него с собою не было.
— Поня-атно, — протянул Воловцов. — А заселили его во второй нумер?
— Да.
— Кто его заселял?
— Так это, Кирка заселяла, —
— А где была Глафира? — последовал новый вопрос Воловцова.
— На кухне…
— И приезда этого господина без вещей она не видела? — не сразу спросил Иван Федорович.
— Нет, — уверенно ответил пацан.
— А скажи, Семен Евграфович, — уже без напускной строгости, но, напротив, с доверительными нотками спросил судебный следователь, — как Кира Малышева заселяла этого постояльца.
— Так, это, как обычно, — не понял, что от него ждут, Семка.
— То есть, они были не знакомы, тот мужчина в дорожном костюме и Кира? — спросил Воловцов.
— Нет, — твердо ответил Семка. — Этого господина никто у нас никогда не видел.
— А может так быть, что они только вид подавали, будто бы не знают друг друга, как ты думаешь? — совсем доверительно обратился Иван Федорович к Семке.
Польщенный таким уважительным с ним обхождением и последовавшим к нему обращением за советом, Семка задумался. Нет, кажись, друг друга они не знали. Но что-то такое между ними все-таки было. Кира как-то странно себя с ним вела, робко, что ли. Это на нее было не похоже, поскольку постояльцы случались разные, могли и нагличать, так Кира спуску никому не давала и наглецов ни чуточки не боялась. Однажды, в прошлом годе, один приезжий вернулся из трактира пьяный и приставать к Кире начал, деньги какие-то сулил, чтобы она, значит, с ним ласковой была и ублажила его перед сном. Так и сказал ей с улыбочкой: «Может, ублажишь гостя, а я за ценой не постою…» И деньги стал ей совать. Так она деньги эти выхватила и прямо в харю тому мужику швырнула. Он зарычал было на нее, но постояльцы, которые останавливаются в меблирашках не в первый раз, знают, что кричать на Киру совсем не следует. Боком это может выйти и себе дороже. Когда тот пьяный мужик рыкать на нее стал и обзываться всякими непотребными словами, она такое ему ответила, что у мужика рот сразу захлопнулся, и он затих. А еще через пару минут в нумер к себе ушел и захрапел так, что на весь коридор слышно было. И утречком раненько проснулся, манатки собрал и съехал тихонечко, только его и видывали…
— Ты чего замолчал? — вырвал Семку из раздумий голос судебного следователя.
— Так это, думаю… Вспоминаю, — ответил Семка.
— Ну, и вспомнил чего? — заинтересованно спросил Иван Федорович.
— Ага, вспомнил, — посмотрел на Воловцова пацан. — Робкая Кирка с ним какая-то была, в глаза ему как-то опасалась смотреть… На нее это непохоже.
— Влюбилась, что ли? — насмешливо спросил Воловцов, и вдруг усмешка мгновенно стерлась с его лица, словно кто-то быстро и незаметно поработал ластиком.
Черт возьми! Влюбилась!
Конечно, влюбилась… Как же он сам раньше не догадался?!
Любовь… Такая, как удар молнии. Как снег на голову. Как с головой — в омут.
Любовь внезапная и мгновенная, как смерть от выпущенной из винтовки пули. После чего уже ничто не имеет значения: ни меблирашки, ни взгляды посторонних, ни судачанье кумушек. Ничто, кроме чувства, вспыхнувшего моментально всепоглощающим пламенем, которое не затушить и водою из трех океанов…
Что ж, такое знакомо…