Волчье солнышко
Шрифт:
Даниил бродил по коридорам и кабинетам, где не осталось ничего целого из того, что можно было разбить и сломать. Он испытывал странное чувство – так мог бы чувствовать себя старатель, долго скитавшийся без воды и пищи по безлюдным местам и вдруг нашедший десятипудового золотого идола – и нечем отбить кусок, и не на чем увезти целиком. Было все, кроме Ирины, и оттого хотелось кого-нибудь убить, но всех, кого можно было, убили уже до него.
Он спустился во двор, прошел мимо знакомого вольера, где валялись, высунув языки, расстрелянные прямо через сетку овчарки, поднялся в резиденцию
Посреди огромного кабинета, усыпанного превращенной в щепки мебелью, обломками хрусталя и обрывками бумаги, на деревянном жестком стуле сидел, зажав ладони коленями, Вукол Морлоков – в парадной маршальской форме, при всех орденах.
Даниил остановился перед ним, потянул из кармана пистолет. В глазах Морлокова не было страха – только тоска скульптора, чью статую разбили у него на глазах, застывшее оцепенение Мастера, у которого отобрали тончайшей работы механизм и варварски расколотили молотком. И больше – ничего. Ни проблеска.
Послышались уверенные шаги, вошел Бонч-Мечидол, подтянутый, тщательно выбритый. В руке он держал дулом вниз десантный автомат-коротышку.
– А, Даниил, – сказал он. – Вовремя. У меня есть приказ императрицы беречь и лелеять этого стервеца, но ведь может же он покончить самоубийством, а?
– Нет, – сказал Даниил. – Бонч, так нельзя, понимаешь? Нужно не так, нужно совсем иначе…
Бонч-Мечидол не сразу, но понял. С любопытством посмотрел на Даниила, словно видел его впервые, покрутил головой, хмыкнул и направился к выходу, четко печатая шаг.
Даниил пошел назад знакомой дорогой, слыша, как во дворе повизгивает раненая овчарка. Остановился у вольера, подумал и выстрелил. Визг оборвался.
– Даниил! – окликнул кто-то.
На лестнице стояла Милена, в нарядном желтом платье, веселая, ничуть не грустная.
– Привет, – сказал она. – Видал, как разнесли нашу контору? Ничего, аре лонга, вита бревис… Наживем. Там все равно валяются орангутанги, которые только и умели стоять на часах и отбивать печенку… Я слышала, у тебя грусть? Перемелется, терпи…
– Иди ты знаешь куда? – сказал он хмуро.
– Глупости. – Милена подошла к нему, прижалась. – Тебе очень плохо, да? Ну конечно. И тебе нужно отвлечься: водка до бесчувствия и женщина до одурения – старый апробированный способ. Пошли. Водки у меня навалом, а что до второй части программы, ты знаком с моими бесстыжими губками. Поехали?
– Поехали, – медленно сказал он.
Альтаирец Кфансут наблюдал Землю и ее беспокойную жизнь с ветки старого платана в образе ободранной вороны. Время от времени его размышления нарушали гомонящие коростеньцы, тащившие к дубу очередного упиравшегося сине-малинового.
* * *
Милый город, мы потонем
в превращениях твоих…
Бешено вертелись, мигали, гасли, вспыхивали, огромные разноцветные рекламы «Панурга». «Панург» был огромным комплексом зданий, где для
Поиски Бонч-Мечидола Даниил начал с варьете. Все шло как обычно: в холле кому-то молча и деловито били морду, кто-то рыгал в углу, на эстраде красиво плясали девочки в страусиных перьях, и к ним пытался присоединиться толстяк во фраке, но без брюк. Официанты с каменными лицами, привыкшие абсолютно ко всему на свете, молча и ловко оттаскивали его за фалды. Дым плавал клубами, а за крайним столиком сидел человек в кожанке, с лохматой бородой, в берете и молча сосал пиво.
У стриптизеток Бонча не оказалось. В дискотеку он вряд ли пошел бы. Зал танзанийской кухни оккупировали бог ведает каким чудом уцелевшие сине-малиновые, угрюмо, пришибленно пьяные. В баре «Голубой прекрасный Нил» восседал со своей командой президент-диктатор Шибоботе – толпа гомонящих лоснящихся негров в белых костюмах. Голая белокурая девица плясала на столе что-то напоминающее скверный канкан.
Следующим этапом был бассейн. В нем плавали надувные круглые столы, штук сорок, и клиенты бултыхались в спасательных поясах, пристегнутых к столам. Здесь всегда было весело – винопитие в такой обстановке имело массу смешных сторон и влекло за собой множество забавных инцидентов.
Внезапно загремело знакомое:
Имел наш Абраша денег миллион,и был наш Абраша в Ривочку влюблен…В зал вошла короткая колонна хрусталевцев. Впереди двое несли на брезентовых армейских носилках что-то длинное и живое, накрытое содранной где-то портьерой. Они шеренгой выстроились у кромки, и кто-то рявкнул:
– Ромуальд, пошел!
С носилок соскользнул буро-зеленый полутораметровый крокодил и косо ушел под воду. Секунду ошарашенные пьяницы привыкали к увиденному, потом бассейн взвыл, и началась дикая катавасия. Многие забыли, что нужно отстегнуться, и взметали тучи брызг, волоча за собой столики. Примерно так выглядела бы тарелка супа, шизанись разом все фрикадельки. Посреди переполоха крейсировал Ромуальд и время от времени, прицелившись, хватал кого-нибудь за что поближе. Иногда для разнообразия он прокусывал столы.
Затрещали автоматы, две длинные очереди крест-накрест прошили бассейн. Почти синхронно в зале танзанийской кухни оглушительно лопнули две гранаты и захлопали выстрелы. После смерти шефа хрусталевцы занимались в основном тем, что шлялись по столице и провоцировали скандальчики с пальбой. Твердой власти пока не было – Наташа еще не короновалась, МУУ не существовало, полиция благоразумно выжидала, армия охраняла лишь государственные учреждения, не вмешиваясь в политику. Хрусталевская секретная служба, которой никто не командовал и никто не распускал ввиду отсутствия начальства и соответствующих распоряжений, сохраняла статус и богатые арсеналы. К тому же Осмоловский, временный глава Государственного Совета, по всегдашней своей привычке не хотел никого обижать.