Воин снегов
Шрифт:
Итак Ментуменен ошибся. Вспомнив об этом, я мрачно улыбнулся. Прошлой ночью, когда он бежал, унося с собой Шанару, головы его войнов поворачивались ему вслед. Когда самая жуткая из его тварей устремилась было за ним, я готов был убить их всех, но понял, что они могут помочь мне. Хоть и лишенные разума, воины Хаоса все еще были преданы Ментуменену и последовали бы за ним куда угодно. Поскольку таким образом они неизбежно приведут меня и к гирканцам, я был вдвойне прав, отправившись за ними следом.
Единственного человека, пережившего бойню в лагере, я оставил в живых. Запах его страха привел меня к песчаному холму,
Меня бесило его униженное подобострастие. Он походил на побитого пса, который, лежа на брюхе, лижет ноги хозяина. Более того, он, видимо, считал, что я пощадил его просто за то, что он человек. Пользы от него не было. То ли союз с Хаосом, то ли могущество Ментуменена стерли из его памяти даже собственное имя. Я решил, что, когда мы разобьем лагерь, я выбью из него все секреты, какие бы средства для этого ни потребовались.
К полудню я уже не мог выносить ни его преданного взгляда, ни его молчания. Вокруг тянулась бескрайняя степь – однообразное море иссохшей травы, цвета старческой кожи, неприятно хрустевшей под ногами шагающих воинов. В воздухе висела пелена бурых облаков. Редкие порывы ветра поднимали клубы пыли. Вдоль флангов войска в траве скользили длинные угловатые тени, и я знал, что Псы Тиндалоса всегда начеку. Однако, видя постоянно удаляющийся горизонт и тучи мух, которые взмывали над пересохшими лужами, безжалостно жаля войско, я чувствовал себя одиноким. Бездействие доводило меня до бешенства.
Взгляд мой был прикован к шагавшему впереди меня воину. Его жирная голова достигала ширины плеч, а над ней жужжал рой мух. Внезапно в безволосой макушке открылся десяток влажных отверстий, поглотивших насекомых. Больше я этого выносить не мог; нужно было что-то делать, иначе я бы сошел с ума. Вытащив меч Делрина, я коснулся им горла связанного пленника.
– Расскажи мне про Ментуменена, – прорычал я. – Говори или сгниешь здесь, облепленный мухами.
Лицо стигийца сморщилось, казалось, он вот-вот разрыдается.
– Я не могу спать, – в страхе прошептал он. – Мой господин… Он ждет меня в моих снах. Он хочет… – вздрогнув, он замолчал.
Каких кошмаров боялся этот несчастный? Я вспомнил, как Ментуменен явился передо мной на роковом острове. Схватив за повод коня, на котором ехал пленник, я слегка ткнул стигийца мечом в горло, пустив кровь.
– Говори, иначе заснешь навеки.
– Сет ждет, – пролепетал он. Возможно, страх смерти вернул ему память. – Однажды я видел его морду. Он всегда стоит у плеча господина и слушает…
Меня утомил этот бред, и я едва сдержался, чтобы не воткнуть меч глубже. Вдруг стигиец успокоился, словно понял, что обречен, независимо от того, скажет он что-нибудь или нет.
– Я знаю, чего хочет мой господин, – прошептал он.
«Говори же, и побыстрее», – сказало вместо меня острие моего меча.
Он огляделся по сторонам, должно быть, опасаясь, что орда чудовищ может наброситься на него.
– Он явится во снах вождям гирканцев и пиктов. Он
От его спокойствия не осталось и следа. Глаза судорожно забегали, распухшие пальцы прижались к губам. Если бы он знал, что Ментуманен – сам марионетка Хаоса, насколько сильнее был бы его страх! Однако я лишь по-звериному оскалился. Если Ментуменен марионетка, кто же тогда я, Гор Сильный?
Я окинул взглядом бескрайнее поле выжженной травы. Казалось, ничто, кроме поднимавшейся и оседавшей желтыми облаками пыли, не двигалось. Я остался один, наедине со своими мыслями, ибо стал чужим и для людей, и для богов. Ледяные Боги лишили меня трона, богиня земли, называвшая меня своей матерью, похитила мою любимую. Лишь Хаос помогал мне, бессознательно ведя меня к цели.
Как недоставало мне сейчас вкуса крови, боевых кличей, стонов раненых и поверженных – чего угодно, только не забивавшейся во все поры пыли и бесконечного шелеста сухой травы! Как я жаждал поразить тех, кто пленил Шанару, и унести ее прочь – но для кого?
Пленный стигиец вздрогнул, услышав мой глухой рык, но я рычал не на него. Ради всех богов – если кому-то из них еще можно доверять – я бы никому не отдал Шанару. Гарак похитил ее у меня и подарил льстивому эмиру; а теперь на нее претендовал Хьялмар. Стал бы он, как я, сражаться за нее клыками и когтями? Нет, он бы соблазнил ее ласковыми словами. Для другого он слишком слаб, ибо он – человек.
Возможно, степная жара иссушила мой разум, если я позволил себе подумать подобное о своем друге. Но мог ли я назвать другом кого-нибудь из людей? Не был ли мертвый пейзаж доказательством того, что богиня земли покинула меня, пока я не понадоблюсь ей вновь? В отсутствие жертв моя жажда крови могла быть обращена лишь внутрь меня самого.
Внезапно я заметил на горизонте пятнышко, которое не двигалось и не изменялось, лишь увеличивалось по мере нашего приближения. Это был небольшой куст – первый, увиденный мной за весь день. Вспыхнувшее было чувство благодарности тут же улетучилось, ибо меня привела сюда орда Хаоса, а не богиня земли. Тем не менее я знал, что редкие леса посреди степей обычно расположены по берегам озер или рек. Надеясь утолить мучившую меня жажду, я поспешил следом за войском.
Первые ряды чудовищ уже почти достигли озера, когда из-за деревьев появился небольшой отряд конных гирканцев. Они тоже направлялись к воде. Пораженные видом и размерами моего войска, они развернулись и бросились прочь. Хор ужасных воплей, с которыми орда кинулась за ними следом, казался не более диким, чем мой собственный ликующий рев. Выхватив меч Делрина, я пришпорил коня.
Ослепленный яростью, я устремился к гирканцам с левого фланга. Я считал ниже своего достоинства пользоваться искусственной рукой не только потому, что ею было трудно действовать, держа в другой руке меч, но и потому, что она была творением цивилизации, вызывавшей у меня отвращение. Однако именно рука спасла меня от стрелы, которую не сумел отразить мой щит, когда гирканцы начали в отчаянии отбиваться. А затем я набросился на них, подобно кровожадному зверю, и они увидели пламя смерти, пылающее в моих глазах.