Воин Доброй Удачи
Шрифт:
– Этот славный меч принадлежал твоему отцу?
Он даже предвидел торжественность, которую придаст своему голосу. Это был старый дипломатический трюк – строить разговор вокруг предметов, принадлежащих собеседнику.
Отношения, как было известно Маловеби, быстро сглаживаются, когда заполнены все паузы.
– Курсифра… – повторил падираджа со странной улыбкой, словно пытаясь оценить, как это имя звучит для постороннего. – Свет, что ослепляет.
Фанайял-аб-Каскамандри не мог не привлечь к себе внимания, обладая весьма яркой внешностью. Суровая красота выросшего в пустыне. Соколиные
Будучи падираджой бандитов, разбойником он точно не был.
– Ты сказал, что нет человека грознее него, – подтолкнул Маловеби разговор к интересующей его теме. – Ты и вправду так думаешь? Что Анасуримбор – человек?
Фанайял рассмеялся.
– Императрица – женщина, в этом я больше чем уверен. Был случай – я изгнал верховного жреца Тысячи Храмов, узнав, что он склонил ее к близости, когда она была блудницей. Аспект-император? Я знаю только, что его можно убить.
– Откуда?
– Потому что именно мне предопределено убить его.
Маловеби в изумлении тряхнул головой. Весь мир вращается вокруг аспект-императора. Сколько раз он заливал в себя неразбавленное вино просто, чтобы напиться, не переставая удивляться самому факту существования этого человека! Беглец, забредший в Нансурию из диких мест после яростного нападения сильвендийцев, уже двадцать лет не просто держал в послушании все Трехморье, но и создал собственный культ!
Безумие. Крайнее безумие для простой истории, которая, как слышал Маловеби, каждой частичкой своей отличалась низостью и глупостью, как и люди, ее создавшие. Но в Анасуримборе Келлхусе не было ни грана низости и глупости.
– Так вот как люди рассуждают в Трехморье? – спросил он.
Он пожалел о сказанном прежде, чем закончил фразу. Маловеби был только Вторым Переговорщиком не без причины. Он вечно задавал прямые вопросы, которые отталкивали, вместо того чтобы льстить. Больше кусал, чем лизал, как сказали бы слуги.
Но предводитель разбойников никак не отреагировал на оскорбительные слова.
– Только те, кто узрел собственную смерть, Маловеби! Те, кто узнали, что им суждено!
Чародей школы Мбимайю с облегчением отметил, что Фанайял относился к числу тех собеседников, которые лишь радуются дерзким вопросам.
– Вижу, ты едешь без телохранителей, – продолжил он расспросы.
– Почему тебя это интересует?
Несмотря на множество всадников в полях по обеим сторонам дороги, вокруг них были рассеяны всадники, Маловеби с падираджой ехали в одиночестве – если не считать человека в капюшоне, который следовал за ними, приотстав корпуса на два. Маловеби сначала принял его за телохранителя, но, пару раз мельком взглянув на него, заметил – или ему показалось, – что под капюшоном мелькнул черный язык. И все же было бы удивительно, чтобы такой человек, как Фанайял, решался бы встретиться с кем-то с глазу на глаз, не говоря уж о чужеземном чародее. Только на прошлой неделе императрица на десять тысяч золотых келликов увеличила награду за голову падираджи.
Возможно, это говорило об отчаянности…
– Потому что, – пожал плечами чародей Мбимайю, –
Улыбка начала было сползать с лица Фанайяла, но усилием воли он вернул ее на место. Он сознавал власть доверия, понял Маловеби, и отчего требовалось демонстрировать уверенность в себе, бессмысленную и неослабную одновременно.
– Не о чем беспокоиться.
– Почему?
– Потому что я не могу умереть.
Маловеби начинал нравиться этот человек, притом недоверие к нему не смягчилось, а только окрепло. Второй Переговорщик сызмала питал слабость к тщеславным глупцам. Но, в отличие от Первого Переговорщика, Ликаро, он никогда не позволял, чтобы симпатии влияли на его решения.
Обязательства требуют доверия, а доверие требует демонстрации. Сатакхан отправил его просто разузнать, что из себя представляет Фанайял-аб-Каскамандри, а не делать на него ставку. При всех своих недостатках Нганка’кулл никак не был глуп. Пока Армии Великого Похода ползли к северным пустошам, главный вопрос заключался в том, выживет ли Новая Империя без аспект-императора и его самых ярых приспешников. А поскольку это была первая реальная угроза зеумскому народу со времен Недалекой Древности, ее надо было обязательно устранить, причем без всяких колебаний.
Но желать зла и причинять настоящий вред – совершенно не одно и то же. Осторожность прежде всего – предельная осторожность. Высокий Священный Зеум едва ли мог позволить себе какой-либо риск, особенно после того, как Нганка’кулл так неразумно отдал в заложники собственного сына. Маловеби всегда нравился Цоронга, он неизменно видел в нем задатки воистину великого Сатакхана. И ему требовалась твердая уверенность, что этот пустынный разбойник и его шайка грабителей достигнут цели прежде, чем предоставить средства и оружие, в которых они так отчаянно нуждались. Одно дело – брать отдельные крепости. Но штурмовать город, наводненный войсками, – совсем другое.
Иотию, древнюю столицу прежней династии Шигек. Иотия стала бы впечатляющим примером. Вне всякого сомнения.
– Курсифра был послан нам в наказание, – продолжал Фанайял, – в качестве демона возмездия. Мы разжирели. Утратили веру в строгие обычаи предков. Вот Единый Бог и повытопил сало из наших членов, вернул в пустоши, где мы родились… – Пристальный взгляд его внушал чародею тревогу. – Я помазанник, чужеземец. Я – Избранный.
– Но судьба прихотлива. Как ты можешь быть уверен?
Фанайял рассмеялся, обнажив зубы в идеальном серпе улыбки.
– На случай ошибки у меня всегда есть Меппа. – Он обернулся к загадочному всаднику, следовавшему за ними. – Эй, Меппа? Подними свою маску.
Маловеби развернулся в седле, чтобы получше разглядеть этого человека. Меппа, подняв голые руки, стянул назад большой капюшон, скрывавший лицо. Маска, о которой говорил Фанайял, скрывала только глаза: серебристая полоса шириной в детскую ладонь шла по верхней части лица, будто слишком большая корона съехала на глаза. Она горела на солнце, вспыхивая бесчисленными линиями, прочерченными на ней: словно бегущий поперек лица поток, круг за кругом в бесконечном движении.