Внутри нее

Рассказова Женя

– Не нарисовала, а изобразила, – вздохнула Ева.

Она очень не любила, когда кто-нибудь вторгался в ее личное пространство. И уж тем более залезал к ней под одеяло.

Мария двое

Ночью Марии снился тревожный сон. Это были воспоминания детства. Ей снова пришлось пережить тот день и тот страх, который она испытала, когда три здоровых девчонки из старшей группы затащили ее в туалет, забили в угол и засунули в рот полотенце, чтобы она не могла закричать. Самая длинная, прыщавая Люська, держала

ее руки сзади.

– А ну-ка посмотри, что там у нее в портфеле! – приказала другая. Ее звали Фура. Это было ее прозвище, по имени ее никто не звал. Даже учителя.

На пол посыпались рисунки гуашью: облака и люди под ними, дети, которых держат за руки родители и они идут куда-то все вместе. На одной из картин были изображены три смешных, нелепых клоуна: два толстых, похожих на арбузы, и одна клоунесса в зеленом цилиндре и смешном комбинезоне, худая и длинная, как щепка. Девочка хотела нарисовать веселую труппу, которая будет путешествовать по детским домам и давать смешные представления.

Фура взяла рисунок и посмотрела его на свет, как будто хотела разглядеть еще какие-то тайные водяные знаки.

– Это ты нас, значит, изобразила? – Она впилась глазами в бедную жертву.

– С чего вы взяли? – хотела ответить девочка, но во рту у нее был кляп.

– Да, нам говорили, что ты над нами издеваешься, но чтобы так... А ну-ка, Люська, отрежь-ка ей одно ухо! Второго хватит, чтобы услышать то, что я сейчас скажу.

Люська достала откуда-то огромные ножницы и мигом отстригла ей одну свернутую в рогалик косу. Огромный синий бант упал на пол. Все трое засмеялись.

– Испугалась? – съехидничала Фура. – Будешь знать, как карикатурничать.

«Но я вовсе не хотела рисовать вас!» – хотела возразить девочка, но вместо этого опять уткнулась языком в кляп.

– Значит так! – Фура подошла так близко, что было слышно запах ее пота. – Будешь дежурить по коридору каждый раз за нее, за нее, – она указала на двух своих соучастниц, – и за меня. То же мне, великая художница! Вырастешь – станешь маляром! Заборы будешь красить, длинные такие, как с утра начнешь, так к вечеру закончишь. – Ее опять разобрал громкий отвратительный смех. – Я кое-что придумала. А не хочешь ли ты сегодня ночью пол в кабинете биологии покрасить и учительский стул заодно? А то чего-то не хочется мне системы кровообращения учить. А так, того и гляди, урок отменят, а?

– Дрянь ты все-таки! – крикнула девочка, но из-за кляпа ее опять никто не услышал.

– Ну ладно, думаю, задание понятно, осталось его выполнить. – Фура указала жестом отпустить ей руки.

И вдруг Ева почувствовала, что кто-то внутри нее, гораздо сильнее, чем она сама, встал на защиту. Едва освободив руки, она вытащила тряпку изо рта и крикнула:

– Эй, постойте!

Старшеклассницы недоуменно обернулись.

Ева подняла с пола рисунки.

– Хотелось бы, чтобы вы запомнили, что это не каракули, а мои картины. И рисовать я буду когда захочу и кого захочу, потому как имею на это полное право. А если вам нечем больше повысить свою самооценку, кроме как зажимать тех, кто младше и слабее вас, в туалете, то вы

так и останетесь глупыми, бездарными клоунами. – Она послушала мертвую тишину и добавила: – Даже когда ваш цирк уже уедет.

Закончив свою речь, она принялась медленно собирать книги, валявшиеся на полу. Удар последовал незамедлительно. Ева отлетела к стене и, ударившись головой о батарею, потеряла сознание. Должно быть, прошло не менее часа, прежде чем она снова пришла в сознание, так как струйка крови, промочившая ее школьное платье, превратилась в темно-коричневую лужицу на кафельном полу. Затылок был очень тяжелый, но боль стучала в висках.

– Ты кто? – спросила она вслух.

– Мария! – ответ последовал сразу.

– Тогда кто я?

– Ты – Ева.

– Не совсем понятно.

– Еще бы! Однако мы встречались с тобой, и не раз. Помнишь, когда твоя добрая душа хотела, чтобы вместо тебя усыновили этого заику Борю и ты не знала, как это сделать, я помогла тебе и начала кидать в него песок. Бедняга растрогал бедную женщину, и вместо тебя забрали его. По-моему, это была очередная глупость. Теперь он живет в отдельном доме и носит приличную одежду, а ты валяешься на грязном полу в сортире. Но я всегда буду на твоей стороне, потому как я – это ты. Бедная Ева, ты, должно быть, и не догадывалась о моем существовании, но настало время все узнать.

– У меня что теперь – две головы?

– Нет. Голова одна. Тебя две.

Ева заплакала.

– Зачем плачешь?

– Больно и страшно.

– Это еще почему?

– Неужели ты не понимаешь? Я даже встать не могу, сотрясение мозга, наверное.

– Это тебе только кажется. Сейчас ты умоешься, соберешь свой портфель и пойдешь в кабинет врача, пока остальные не вернулись с прогулки.

– И что я ему скажу?

– Скажешь, что упала с лестницы и потеряла сознание.

Ева начала было подниматься, но потом возмутилась:

– С чего вдруг?

– С того, что ты должна быть сильной. Слабаков не любят, над ними издеваются. Они отбросы общества. Тем более не хотелось бы быть отбросом того общества, в котором мы с тобой находимся.

Ева так и сделала. Провалявшись неделю в лазарете с сотрясением мозга, она не созналась ни в чем даже на всеобщей линейке, когда все воспитанники детдома смотрели на ее наполовину обстриженную голову и синие круги под глазами.

– Я просто упала с лестницы, – повторила она во всеуслышание, потом подняла голову выше и добавила: – Предлагаю поменять перила между третьим и четвертым этажами, потому что такое могло случиться с каждым.

Ночью, засыпая, она прошептала кому-то в темноте: «Спасибо!» И оттого, что не услышала ответа, ей снова стало страшно, но уже совсем ненадолго.

Видимо, поступок Евы кое-что доказал ее обидчикам, потому как ни Фура, ни кто-либо другой не смели даже пальцем ткнуть в ее сторону. На следующий день она пришла в школу лысая, класс ахнул, а девочка, улыбаясь, прошла на свое место: «Волосы – не зубы. Отрастут – еще лучше будут!» С этого дня все изменилось. Она знала, что их теперь двое, и от этого она стала в два раза сильнее.