Внук кавалергарда
Шрифт:
— А зачем они бабушке? — единственное, чем поинтересовался я, опуская монеты в свой карман. Я за рубль стал собственником истории. Сейчас меня это особо волновало.
— А я откуда знаю, — пряча рубль, брякнул довольный Ленин и пошел на улицу.
От покатых стен погребка шел терпкий запах прелой соломы, а от крышки — загнивающего картофеля, и в этой дурманящей какофонии запахов я предался мечтам-фантазиям. То представлял себя королем заморского государства и щедро расплачивался с подданными тяжелыми
— Отдавай мои деньги.
От этого крика я и проснулся. Но самое странное, что завывающие крики доносились со стороны дома. Прислушался. Показалось, что там кто-то поет. Да так высоко берет верхнюю ноту! «Какой голосище!» — изумился я и решил посмотреть на певца.
Зашел в дом и застыл, пораженный: оказалось, бабка Ленина порола. Он выл на одной ноте, да так высоко, что позавидовал бы любой оперный певец. Охаживая дядькин зад широким солдатским ремнем, она упрямо задавала один и тот же вопрос:
— И где они? И где они?
Ленин выл и извивался вьюном в ее хватких руках, но было видно, что он выдохся от своего партизанского молчания.
— У Валерки они, — слезно прокричал он мое имя, вырываясь из материнских рук.
Хотя я и не понял, о чем идет допрос, но бабка с кошачьим проворством поймала меня. Поймать-то поймала, но и пороть стала.
— И где они? — охаживая ремнем, теперь пытала она меня.
— Да кто, они? — испуганно спросил я, извиваясь, как Ленин, ужом.
— Царевы монеты, — крикнула бабка, лаская мой зад и спину.
Я поспешно достал и протянул ей царские червонцы, и она отпустила мою рубашку.
— Вот жулье несусветное, вот морды поросячьи, — уже успокоенная, костерила она нас, пряча треклятые монеты опять в свой кованый сундук.
— Я, понимаешь ли, энти деньги для зубов приготовила, а они, паразиты, их умыкнули, — миролюбиво дребезжал ее голос над сундуком. — Не малаи, а паразиты, еще только раз подойдите к сундуку, я вас высеку, — и она угрозно обернулась к месту, где минуту назад находились мы, но наш и след простыл, мы, всхлипывая, лежали на погребке.
— Где мой рупь? — обиженно отвздыхав, толкнул я дядьку в бок.
Ленин бросил скулить и озадаченно посмотрел на меня.
— Ваньке Степанову долг отдал, он мне в школе постоянно пирожки с чаем покупал, — промямлил он, размазывая по щекам слезы.
— А мне какое дело, пи-ро-жки, ты меня заложил бабке, вот и отдавай мой рубль, мне домой ехать не на что, — зло талдычил я Ленину.
— Тебя бы так секли, и ты б заложил! — виновато отбрехивался он.
—
В это время скрипнула дверца и к нам заглянула бабка, подслеповато щурясь, приказала:
— Ступайте, обормоты, поешьте и идитя огород за родником полейте.
Всю недальнюю дорогу до родника мы шли и бранились. Вернее, ругался я. Все доставал Ленина за мой дорожный рупь.
— И когда, скажи пожалуйста, когда ты успел его передать Степанову, когда Ивана я в глаза не видел? — донимал я его.
— Они с Валькой к стаду шли, вот тогда я их и видел, — объяснялся Володька, наступая осторожно на доску, перекинутую через ручей от родника. Соблазн столкнуть его в ручей был настолько силен, что я не сдержался и толкнул его в воду. Я, конечно, не догадывался, что сзади за нами следом не спеша переваливается бабка. Я не догадывался, но почувствовал это сразу, когда Ленин еще не начал верещать от ледяного холода. Бабка так же великодушно оттянула меня лозой, с которой она предусмотрительно шла. Не знаю, что лучше, северный холод родника или африканский жар по всей спине. Думаю, одно другого стоило.
— Я вам, бродяги, подерусь еще, — грозила она мне, убегающему по огороду, хворостиной, — ишь че удумали, — продолжала возмущаться она, помогая Ленину выбраться из родникового ручья.
Я, подвывая, присел на корточки в конце огорода и зверьком смотрел на мокрого, как курица, Ленина. Тот тоже подвывал, скорее от обиды. Бабка влепила ему подзатыльник и вскричала:
— Хватить ныть-то, о горе мое горькое, огород поливайте, абреки, — и, грозясь мне хворостиной, поковыляла, бурча, обратно к дому.
Огород мы поливали, не разговаривая друг с другом, и так же в тягостном молчании вернулись на погребок.
Я, накрыв голову подушкой, лег и стал предаваться мстительным планам. В своих несбыточных мечтах я перевалял и зло растоптал все кусты бабкиных помидоров и даже капусту, взрыхлил ногами все грядки морковки и свеклы, в общем, в неумной мстительности своей натворил столько бед на огороде, что самому стало страшно. И это все за хлесткий ожог по спине. После подобного мысленного террора я немного успокоился и даже задремал.
На ужин бабка принесла нам пирожки с картошкой и крынку молока. Пережевывая пирожок, я начал канючить:
— Приехал в гости, дорожные деньги выманили, бабка выпорола, завтра уезжать надо, у меня в школе отработка, а денег на дорогу нет, Ленин, видишь ли, мои деньги Степанову отдал, а мне теперь что, пешком до дома идти, умник хренов, — скрипел я, косясь на дядьку.
— А тебя сюды никто не звал, и деньги целее были бы, а то понаедут всякие, а потом им деньги на дорогу давай, — брякнул Ленин.