Внук кавалергарда
Шрифт:
Царские червонцы
Рассказ пойдет о Ленине. Не о вожде обездоленного пролетариата, а о простом деревенском пареньке, прозванном за маленькие хитрости Лениным. Да к тому же он был тезка Ленина — Володька. В общем, получилось все в самый аккурат.
И вот как-то в июне месяце заявился я в деревню Заикино, в гости к бабушке. Я уже окончил четвертый класс и очень любил путешествовать в одиночку. А для меня отправиться в гости в другой район было плевое дело. Все одно, что корову перегнать из одного сарая в другой.
Вошел я в деревню после обеда и сразу наткнулся
— Здорово, Ленин, — ухарски поприветствовал я его, снимая с головы кепку.
Он отложил свою палку, какое-то время удивленно моргал на меня.
— Заявился, — простодушно брякнул он, втыкая нож в доску крыльца. — А че Олька с Вовкой не приехали? — тут же спросил он о моей матери и братишке.
— Мать еще со школы не отпустили, работает, а Вовка с ней ходит, он же еще маленький.
Из дверей сенцев выглянула бабушка с полотенцем в руке:
— Я думаю, с кем ты тут разговариваешь? Оказывается, Валерка прилетел. А мать-то где? — задала она мне тот же вопрос.
Я снова начал рассказ о ее работе.
— Ох, шалопут ты, Валерка, — как-то сердобольно вздохнула она, — в дальнюю дорогу, и один. Оторвут когда-нибудь тебе башку. Внепременности оттяпают. — И тут же более бойко добавила: — Ладно, соловья баснями не кормят. Иди закуси, там на столе драники под рушником, а в крынке молоко.
И пропала в темном дверном проеме. Я позвал Ленина составить мне компанию. Он отрицательно замотал головой.
— Не могу, мне еще палочку дострогать надо, — и показал мне заостренную под пику палку.
— Зачем она тебе? — поинтересовался я, пробуя пальцем заостренный под жало конец.
— Понимаешь, над омшаником осы гнездо сляпали, вот я и хочу его расковырять. А то прям спасу от их нет, неугомонные какие-то, — солидно пояснил он, вновь принимаясь за свою деревяшку. — Тятька приказал, изведи их, Володька, вусмерть. А ты ступай, закуси, — великодушно разрешил он, любуясь своим дрыном.
После того как я закусил, мы потопали с Лениным к треклятому омшанику. Там, сверху, над его дверью, прилепилось большое осиное гнездо.
— Почему они построили свое гнездо на омшанике, ведь здесь зимой живут пчелы? — удивленно спросил я у Ленина.
— А ты у них спроси, — кивнул он на осиный домик и, принимая стойку фехтовальщика, пробно взмахнул своим импровизированным клинком.
Я предусмотрительно остался стоять невдалеке. Осы вылетали из гнезда и с характерным жужжанием разлетались на поиски пропитания. Гнездо было похожим на большой белесый горшок, прилепившийся к стене. Ленин смело, как тореадор, принялся тыкать в него своей палкой-шпагой, разрывая форму горшка. Дотыкался, что из паршивого сосуда вылетела уйма рассвирепевших ос, которые, конечно, накинулись на нас. Больше набрасываться им было не на кого. А что нам оставалось делать? Только спасаться бегством. И мы дружно чесанули в сторону дома. И осы вместе с нами. Сообразительные, сволочи, оказались. Ленин бежал с собачьим визгом. Вобрав голову в плечи и панически размахивая руками. Самое интересное было в том, что осы языка не понимают, но с чего они взяли, что нужно
В это время бабушка была в горнице, перебирала вещи в своем огромном сундуке. Увидев нас, машущих руками и визжащих, как поросята, она сказала сердитым голосом:
— Вот олухи, кто же ос палкой убивает, надо было вечером ошпарить их кипятком. — Но увидев в окно, что соседский теленок направился в ее огород, с криком побежала на улицу.
Когда она убежала, Ленин подошел и с нескрываемым любопытством заглянул в святая святых — бабушкин огромный сундук. Я последовал его примеру. Нашим глазам предстали горы материй, всяких юбок и платьев. С правого бока в сундуке было сделано что-то вроде полочки, на которой лежали ножницы, расчески, гребенки, пачки иголок и всякий шурум-бурум. В дальнем углу полочки лежали три старинные монеты. Ленин воровато зыркнул в окно, на мать, выгоняющую с огорода телка, затем схватил монеты и сунул их в карман своих штанов.
— Пошли, матери поможем, — как ни в чем не бывало позвал он меня за собой, направляясь к дверям. Потом мы с ним сидели на погребке и с интересом разглядывали серебряные, потемневшие от времени, царские рубли.
— Зачем они тебе? — спросил я у него, крутя монету в пальцах. На монете был выгравирован мужик в короне, а поверх его головы надпись на иностранном языке. Которую прочесть мне как раз не хватало головы.
— У Сашки Приходько на шесть пачек папирос выменяю, — откровенно поделился он со мной своим кулацким замыслом.
Ленин был неисправим, что касалось курева. С полгода назад Сашка Приходько уже пытался отучить его от этой вредной привычки. Но переборола неуемная жадность Володьки. Кажется, Ленин курил с колыбели, и отучить его от этой дрянной привычки было тяжелей, чем медведя научить игре на флейте. Приходько был года на три старше нас, к тому же пофигистом по натуре, и вот однажды он предложил Ленину на спор, что тот не сможет за раз выкурить пачку «Прибоя».
— Выкуришь, дам пять пачек папирос, — соблазнял он Ленина расчетом.
— Выкурю, — гоношисто ответил Великий вождь и принялся табачить, причем вставлял в рот по пять папиросок сразу.
— Только все затяги в себя, — предупредил Приходько, во все глаза смотря на чудика.
— Козе понятно, — давясь дымом, но как прежде с гонором, пропищал Ленин и, посиневший, без сознания упал на пол. Испуганный выкрутасами незадачливого курильщика, Приходько побежал за ленинской сестрой Катей, которая работала в городе медсестрой, и уже вместе с ней приводили заядлого куряку в сознание. Ленин, придя в себя, настырно заявил Приходько:
— Я сейчас продолжу!
— Я те продолжу, курвец, — и Катька подзатыльниками погнала могутного курильщика домой. Но Ленину сей урок не пошел на пользу, в дальнейшем он так и продолжал баловаться махоркой. И сейчас он собирался обменять царские монеты на шесть пачек папирос.
Но меня соблазнила ощутимая и в какой-то мере даже приятная тяжесть царских рублей, и я великодушно предложил взамен мой последний, дорожный, рубль.
— Ты на него восемь пачек папирос себе купишь, — азартно уламывал я сомневающегося дядьку, и Ленин, поморщившись, сдался.