Внук кавалергарда
Шрифт:
Иван залпом опорожнил стакан и с громким стуком поставил его на стол:
— Так вот где собака зарыта. Клемент, значит, партеец, и твой рыжий хахаль того же поля ягодка, вот и раскрылась твоя неуемная сущность.
— Дурак ты, Иван, читал бы лучше про «Красную Шапочку», коль в серьезных книжках ни бельмеса, — психанула и Валька.
У Ивана недобро желваки под небритой кожей перекатились.
Жена, ученая горьким опытом, шомором с лавки скинулась и в дверь спальни попятилась.
— Я дурак, а Васенька, значится,
Жена шустро напялила юбку, сорвала с гвоздя новую фуфайку и в тапочках, пятясь к двери, как заведенная, талдычила:
— Ты что, Вань, ополоумел, ты что как с цепи сорвался…
И уже в открытую входную дверь высказала ему все, что о нем думала:
— Ты что, в детстве головкой с печки падал, заладил: «Ворошилов, Буденный», они-то пожили в свое удовольствие, на таких дураков, как ты, чихая с вышки без передышки. Чего щас-то расхорохорился, чего ж пять лет назад в тряпочку сопел. Свободу почувствовал, вам еще энта свобода и демократия выйдет боком, помяните мое слово. Вспомните еще и Буденного, и Ворошилова, и Брежнева, да уж повернуть будет невозможно.
Да так за собой перед оторопевшим Иваном входной дверью саданула, что будильник с навесной полки солидно брякнулся и задребезжал, как полоумный. Истеричный звонок будильника как отрезвил Ивана, и он понуро пошел провожать жену с коровой.
Три дня Иван жил без жены, кум королю, солнцу брат. Никаких тебе бабьих хлопот, никаких скандалов по пустякам, не жизнь, а малина.
Читай вольготно, сколько душе угодно, и никаких споров о партейцах тебе.
В такой роскошной жизни приволок Иван из библиотеки кипу разных журналов. И принялся азартно читать, а под конец просто листать. Смотря разные картинки.
В одном из журналов наткнулся на копию обнаженной Вальки. Ванька ту картинку без зазрения совести из журнала выдрал и кнопочкой к стене над кроватью прилепил. Днем ничего, а ночами в снах стала являться, такой, как на картинке. Маялся Иван ночами, встанет мокрый среди ночи и смолит папироску за папироской. За неделю с лица спал, вот довела проклятая картинка.
А тут беда за бедой нахлынула, как проклял кто-то.
Первым подох поросенок, за ним сукотная ярка, по чужим дворам разбрелись куры да гуси. В общем, куда ни кинь, все Ивану клин. Весь изнервничался.
А тут как-то зашел за папиросами в сельмаг, да и прикупил к ним литр водки. Горе квасом не залечишь!
Пришел домой, врубил телевизор, там депутаты рубахи друг другу рвут, каждый доказать хочет, как лучше жить. Иван плюнул в сердцах и переключил на другой канал — там президент золотые горы обещает, а в противном случае кричит: «Под поезд лягу». Ивану стало жалко поезд, и он выключил балаболку. Понял только одно: пора выпить за такую чудесную жизнь. Вышел на улицу в поисках напарника, с кем
Смотрит, дед-шабер через дорогу к колонке с пустым ведром шкандыбает. Иван лихо свистнул. Обернулся старик, Иван по кадыку пальцем щелкнул и на свой дом указал.
Глухой старик, как тетерев, но зоркий, как сокол. Поставил чинно пустое ведро на край обочины и прытко в направлении Иванового двора пошкандыбал.
Только чинно расселись за столом, Иван стал сало нарезать, как прикатилась дедова старуха с чилиговым веником и давай охаживать старика:
— Я те куды отправила, за водой, а ты, басурман, куды приперся?
Иван еле утихомирил бабку.
— Горе у меня, тетка Маша, горе, понимаешь, поросенок издох и ярка вместе с им, вот за их упокой и решили выпить, — канючил он.
Бабка угомонилась и присела на краешек лавки.
Выпили по одной, закусили. Иван налил по второй.
— После первой всегда идет вторая, — сказал и почокался со стоящими.
Бабка выпила и начала говорить тайным шепотом:
— Это все Валька изделала, за то, что ты ее из дому турнул, она у тебя домовых и забрала.
Иван криво поморщился. Дед, как слыша, кивал головой.
— Чаво морщишься, — возмущенно вспыхнула на Ивана бабка, — Федьку Кочергу не помнишь, женка от ево ушла, так через месяц у ево ногу отрезали, говорят, ханхрена, какая к черту ханхрена, она сама Гальке-вертолету сказала: «Посмотрим, как он без домовых-то поживет?» — и бабка торопливо закрестилась.
Иван уже захмелел и соглашательски покивал головой, чтоб угодить скандальной старухе. И бабка начала рассказывать еще уйму других историй, так или иначе связанных с домовыми. У Ивана голова пошла кругом, и он начал верить в домовых.
Но тут очухался глухой дед и сразу начал возмущаться о плохой пенсии.
— Разе в советское время такое было, штоб люди в мусорках куски подбирали, а, ответь мне, — пристал он к Ивану.
— Дед, ты же сам в советское время семнадцать лет отсидел, а сейчас хвалишь советскую власть, как такое может быть? — крикнул старику через стол Иван.
— Я за свое сидел, и все сидели за свое, а щас все кричать, ды я сидел али мой папа ни за што, все за свое сидели, правда, сроки большие были, а так все получали свое.
— А энтую, как там ее, Задворскую-Надворскую, — крикнула бабка.
— Во-во, Наводворскую я бы сшас сам расстрелял, — возмущался старик, размахивая рукой, — власть ее кормила, поила, выучила, а она, когда стала разумной, давай энту родную власть обсирать, — разошелся в крик дед. — Сталина на нее нетуть.
— Айда домой, айда, — торопливо залопотала старуха, загребая старого в охапку, — а то еще на семнадцать лет угодишь. — И уже из дверей крикнула Ваньке: — Поверь, без домовых твой двор пойдет прахом, — потолкала деда во двор.