Внук кавалергарда
Шрифт:
— Шел бы ты, батя, подобру-поздорову телевизор смотреть, — влез заступником за друга Лешка.
— Я-то пойду, — обиженно согласился дядя Федя. — А как ты шофером работаешь, мы уже знаем. Сто раз твои права спасали в ГАИ, — не унимался он. — Или уже забыл. Не благодарна людская память. Коротка, ох, коротка.
До выхода на пенсию дядя Федя работал районным судьей и пользовался у начальства большим авторитетом, и сейчас, намекая зятю о спасении прав в ГАИ, он, конечно, имел в виду свое участие в процедуре по спасению.
Генка удивленно заглядывал барану вовнутрь, переводя ошарашенный взгляд на Лешку.
— А где сердце? — спросил он у Лешки.
Лешка
— Бессердечный баран, — выдохнул Лешка и накинулся на зятя: — Ты его, обалдуй, вместе с кишками выкинул, и они дружно направились проверять кишки.
— Наконец-то признались, кто они на самом деле, — хохотнул дядя Федя, и уже открывая калитку во двор, крикнул Сергею: — А ты когда приедешь за своим бараном, то приезжай трезвый, а то и барана не найдешь. Вон ловкачи сердце потеряли или головы свои. — И пошел, сутулясь, домой.
Мы с Сергеем закурили и стали смотреть, как два друга патриотично разгребают кишки. Откровенно говоря, я и сам не понял, куда подевалось сердце. В анатомии баранов я был слаб.
Друзья вернулись к барану, все испачканные дерьмом.
— Ну, куда сердце подевалось? — не унимался Лешка. Он раздвинул живот барана и залез в него вместе с шапкой. Потом догадливо снял шапку и нырнул в брюхо барана снова.
— Ну, где же сердце? — недоумевал он, вытащив голову из брюха и вопрошающе воззрившись на Сережку: — Скажи, дохтор, где у барана сердце, магар поставлю.
— Под левой коленкой правой ноги, — усмехнулся Сергей, вставая и подходя к двум баранам.
Он взял воткнутый в снег нож и полоснул по грудной диафрагме барана.
Лешка какое-то время, как Фома неверующий, смотрел бестолковым взглядом то на открывшиеся в баране сердце и легкие, то на доктора.
— Ну ты силен! — наконец-то прорезал его горло восторженный крик.
И они принялись с Генкой радостно обниматься и приплясывать, как пьяные чукчи.
— А я уж думал, бессердечный баран мне достался, а оказывается, такого быть не может, потому что не может быть, — выплясывая шаманский танец, радостно мудрствовал он.
— Пить надо меньше, — веско сказал Сергей, втыкая опять нож в снег.
— И на старуху бывает проруха, — философски откликнулся Лешка и принялся у хитрого барана вырезать пропавшие было сердце и легкие.
— Сейчас, дохтор, выпивать будем, — заговорщицки подмигивал он Сереге, укладывая треклятые органы в авоську, великодушно предоставленную запасливым зятем. — Вы нас ждите, мы сейчас, шкуру и эти агрегаты скинем за литр самоката и как штык здесь будем. Вы только судье ни гу-гу, — приложив заговорщицки палец к губам, попросил он. И, перекинув через штакетник шкуру барана на дорогу, два клоуна полезли следом за ней.
На дороге долго спорили, к кому лучше нести свое добро. Так и не придя к общему решению, пошли, скандаля, по улице.
Мы опять присели на порожке бани. Курили и со смехом вспоминали про бессердечного барана.
Нечистая сила
Да, все началось с Женьки Ерофеева, им же и закончилось. Он вообще какой-то странный, этот Женька. Как втемяшится что-то в голову, ты хоть тресни, а он все одно — своего добьется. Так и в тот день: как начал с утра галдеть: «Айда, пацаны, по ягоды сходим, все ведрами прут, а чем мы хуже», — и уговорил нас все же, черт рыжий.
И вот до обеда отправились мы втроем в дальний лес, по малину. Пришли на поляну, только начали собирать — а тут небо тучами заволокло и дождик накрапывать
Мы опять же, не сговариваясь, обернулись к сторожке, и нас сковало страхом. Там вновь горела свеча и что-то черное, непонятное выглядывало в окно. И с диким визгом мы кинулись бежать. Не пробежали мы и десяти метров, как над нашими головами пролетела пустая бутылка и, звеня, покатилась впереди нас.
Как мы добежали до дома, я уж и не помню.
На следующий день мы собрались вдесятером и гурьбой пошли в сторожку удостовериться в наличии нечистой силы, про которую нам все уши прожужжал Ерофейчик. К нашему удивлению, там ничего не обнаружили. Комнатка как комнатка, в углу стояли лопаты и зачем-то серп, наверное, траву на могилках подстригать. С голландкой тоже было все нормально, лежал там колосник, и никакой бездонной ямы. Вот только бутылку мы нашли разбитой. А так все нормально, детские страхи, да и только.
Шли годы, и мы бы забыли об этом случае, если бы не Ерофейчик. Он полностью башкой тронулся, как заговариваться стал, все время талдычит:
— Это не что иное, как нечистая сила была, и она нас предупреждала о суровостях грядущей жизни. Молиться надо отцу небесному и просить прощения за грехи наши земные.
И верующим стал до умопомрачения. Сами помните, как в Советах с религией боролись, но и они на Ерофейчика плюнули, как на больного головой. И предложили убраться из школы. Но тут за Ерофейчика кинулся в защиту сельский поп и все ходячие бабки. Уговорили все директора школы оставить Ерофейчика доучиться. С того дня Ерофейчик из церкви не вылазил. Целый день с попом лясы о грехах человечества точил. А поп его все на путь истинный, на путь спасения направлял. Женька пытался и нам мозги религией запудрить, приводя в пример случай в сторожке и козни нечистой силы. А нам на этот пример и ответить нечего. Мы поняли только одно, что потеряли навсегда веселого паренька Женьку Ерофеева. И дернуло нас за ягодами переться.
Ну, окончили мы школу, и каждый уехал в свою бурсу: кто в ГПТУ, кто в СПТУ, а кто и в техникум для получения пожизненной профессии.
Ерофейчику, как мы слышали, поп Семен дал какую-то сопроводительную бумажку в Киевскую духовную семинарию. В ту, какую сам когда-то окончил. И ни слуху ни духу от Ерофейчика не было лет десять.
И вот, десять лет спустя, собрались мы классом на юбилей окончания школы. Стоим, значит, все в школьном дворе, как раньше, на перемене, и делимся друг с другом новостями из своей жизни. Только видим, из такси попик вылез и идет в нашем направлении. Поп высокий, стройный, в шапке поповской и с крестом на груди, а в руках букет цветов. Подошел к классной руководительнице Марье Степановне, с поклоном ей их преподнес.