Внук кавалергарда
Шрифт:
Дед Михайло, услышав сбивчивый рассказ ребят о защитившем их Доне, схватился за голову.
Затем пришла деревенская знахарка бабка Матрена. Смазывая травяными отварами глубокие раны собаки, она удивленно и восторженно шептала:
— Ах какая собака! Просто спаситель. Ангел-спаситель.
Знахарка перевязала пса порванной на полоски белой простынью и, уходя, заверила:
— Дня три пущай отдыхает, питайте его хорошенько, и дело пойдет на поправку.
На следующий день мужики принесли порванного Доном огромного волка
Пораженные сельчане качали головами и в один голос твердили:
— Надо ж, какой волчище. Целый слон. И как с ним, Михайло, твоя собака справилась?
— Если знашь, кого защищаешь, еще и не такого буйвола завалишь; а он знал, что заступается за малых, невинных детев, — пробурчал Михайло. — Таперыча детей в школу отпущать не будем, хочет государство иметь толковых, башковитых граждан, то пущай лошадь для их перевозки выделяет, хватит жизнями детей рисковать. Если нашенское начальство не уразумеет нашенской беды, письмо Сталину отпишем. Он им быстро покажет, што такое кузькина мать. А денжищ у нас таких нет, щоб детей на ученье по разным другим местам отправлять, — высказав свою наболевшую обиду лежавшему у ног зверю, старик Михайло зло пнул дохлую тушу.
Столпившиеся рядом мужики осторожно, но согласно покрякали и разом заторопились по своим делам, подальше от крамольных речей. Напоследок только присоветовали, кивая на мертвого волка:
— Ты его шкуру, Михайло Кузьмич, в охотсоюз сдай, гроши за это получишь. Такой закон есть. И разошлись торопливо.
Возле мертвого волка остались Михайло и глуховатый старик Ерофеич, опиравшийся на сучковатую палку.
— Да, не зазря народ говорит, — через минуту раздумья обронил он то ли себе, то ли Михайло, — жена изменит, брат предаст, собака — никогда.
Дон, весь перевязанный, лежал на топчане у печки и спал, изредка вздрагивая всем телом. Никитка сидел рядом и кончиками пальцев гладил его по забинтованной голове.
На следующий день, спозаранку, дед Михайло и Дарья Степанова, мать Валюши и Машеньки, отправились в соседнюю деревню, в которой их дети учились в школе, к председателю колхоза. Что они там ему говорили, неизвестно, может, стращали Сталиным. Только со следующего дня и почитай до оттепели за ребятами стал заезжать председательский возница с охраной, чтобы возить их на учебу. Теперь они могли спать лишний час.
Только Дон не любил ездить в кошевых санях. Он всегда спрыгивал и бежал впереди лошади, настороженно принюхиваясь к каждому кусту и делая большие прыжки по направлению мнимого врага. Такую уж выработал в себе привычку.
В охране
Наверное, Дон понял, что с тряским тарантасом, что приезжал за Никиткой и девчатами, он не смирится никогда, и поэтому с легким сердцем увязался за стариком. Тем более, что гонять коров и овец было делом привычным и даже интересным.
Никита понял измену
«Ничего, — думал он, залезая в тарантас. — Скоро и я буду с вами», — и он представлял себе, как он звонко хлопает кнутиком по убегающим коровам.
В четвертый класс он перешел с хорошими отметками и даже получил похвальную грамоту из рук директрисы школы. И в тот же день случилось несчастье: дед сломал на выпасе ногу. Дон гнал скотину домой один.
Теперь они с дедом целыми днями напролет вырезали из липы ложки и всякую необходимую для кухни утварь. А каждые две недели к ним заходил знакомый деда, старьевщик, и забирал все поделки для продажи в райцентре. Взамен же привозил разные крупы, кильку, кое-что из одежды и обязательно деду бутылку казенки, залепленную сургучной печатью.
Приходил шабра Ерофеич, и они чинно рассаживались за столом. Никита услужливо доставал им из печи жареную картошку и приносил соленые огурцы из погреба. И старики начинали пировать, так они сидели до глубокой ночи, калякая про житье-бытье. Под конец гулянки ругались крепко и расходились, дав твердое слово, что не будут здороваться друг с другом до самой смерти. Такое продолжалось уже много лет.
Никитка, обняв Дона, крепко спал, и снился ему один и тот же сон. Будто сидит он в лесу на пенечке и горько плачет, а рядом стоит белобрысый военный и протягивает ему маленького Дона. Никита тревожно просыпался, под боком мирно дышал Дон, и он, облегченно улыбнувшись, снова безмятежно засыпал, сочтя сон пустым.
Однажды перед обедом к их дому прискакал колхозный бригадир и, перегнувшись с седла, постучал кнутовищем в окно:
— Кузьмич, выйди!
Дед, держась за стену, хромая, пошел на улицу. Вернулся веселым. Усаживаясь за стол, крякнул:
— Никак не может без меня колхоз обойтися, на работу кличут.
— На какую еще работу? — ставя на стол чашку со щами, возмутился Никитка. — У тебя же нога болит, и фершал сказал, что покой ей нужон.
— Ничего страшного, — успокоил дед. — Колхозное гумно сторожить от жулья. Сколько трудоднев заработаем, о-го-го, — восторгнулся он, хлебая щи. — Тебе в школу уж готовиться надо, а тут гроши дармовые сами в руки плывут. Глупо отказываться.
Отложил ложку и мечтательно сказал, глядя в окно:
— Книжков и одежку тебе прикупим и еще магазинную сумку для школы, а то ходишь с этой сумкой, как побирушка. Сидор не сидор, но не школьный портфель, а с трудоднев прикупим тебе настоящий портфель.
Никита «заразился» дедовой арифметикой, и они вдвоем предались мечтам-фантазиям. Наговорили столько необходимых для хозяйства вещей, что на телеге не поместилось бы.
— А гумно там все в электричестве. Даже в сторожке свет. Не то что у нас, карасиновые лампы, — к концу мечтаний заявил дед с восторгом.