Внук кавалергарда

Коваленко Валерий

— А как ты туда добираться будешь? — очнувшись, поинтересовался внук.

— Водовоз возить будет, — успокоил старик и запалил цигарку.

— Ну-ну, посмотрим, — недоверчиво вздохнул Никита.

— Неужели ты думаешь, что я с клюкой туды ходить стану? А в сентябре попросим Ерофеича, чтоб за коровой и поросенком присмотрел, а сами там и ночевать будем. Ты со школы, значит, сразу ко мне в сторожку. Все, как у людев, будеть, — тряхнув седой головой, хихикнул старый и гордо посмотрел на внука: мол, каково я сообразил?

— Хорошо

было на бумаге, да забыли про овраги, — кисло ответил Никита, доставая из печи чугун вареной картошки для поросенка.

— Чего ты мне голову морочишь, иди лучше порося корми! А то взялся тут уму-разуму учить, а что порося не кормленый, напрочь забыл! Фома неверующий, — рассердился дед. — Чтоб ввечеру собирался в охрану!

Сторожка была новосрубленной избушкой в окружении трех складских помещений и старого гумна с прогнувшейся соломенной крышей.

Зерно уже начали подвозить, и потому до поздней ночи работали две веялки и бабы с деревянными лопатами, да среди больших золотистых куч зерна лазил однорукий мужик, учетчик, и постоянно покрикивал на работающих. Те смешливо отвечали ему в шуме работающих веялок и показывали за спиной кукиш, прыская со смеху. Однорукий раздраженно грозил пальцем и, поправив за поясом пустой рукав, шел к следующей бригаде. Там повторялась та же песня. И так изо дня в день.

Сновали груженные зерном полуторки и крытые брезентом телеги, и какой-то праздничный гомон стоял над гумном.

Каждый вечер на пегой лошадке, запряженной в тарантас, заезжал председатель колхоза и, взяв горсть зерна из кучи, довольный, растирал его в ладонях. Затем, подсев на лавку рядом с дедом, хвастливо говорил:

— Хороший в этом году урожай, веселый, зерно чистое да клейкое. Мука хозяйкам будет в самый раз для хлебов. На будущий год хотим пустующие земли за Красным яром поднять и рожью засеять.

И у председателя начинался с дедом длинный разговор про пахотную землю.

Дон лежал у ног старика и равнодушно слушал, положив голову на широкие лапы, иногда дремотно позевывая.

В один из приездов на ток дед захватил с собой два десятка липовых баклуш. Вываливая в сторожке их из мешка, он весело блеснул глазами:

— Что, Микитка, будем от нечего делать баклуши бить? И резьба ложек да деревянных свистулек пошла на рабочем месте.

Однажды, глубоко за полночь, когда Никитка, сделав уроки, спал на тахте, а дед, сделав обход гумна, строгал половник поварихе, Дон, навострив уши, забеспокоился.

— Что с тобой, Донушка? — спросил старик и потрепал его по голове.

Дон вдруг вскочил и, толкнув лапами дверь, выскочил на улицу. Старик, отложив поделку, тоже, хромая, направился следом.

В дальнем конце гумна, где было слабое освещение, два человека торопливо насыпали зерно в мешки. Тот, кто был низеньким и толстым, держал мешок нарастопырку, а высокий и худой, как оглобля, конским ведром засыпал зерно. Слаженно работали атлеты.

Дон без лая бросился длинному на спину и свалил

его на кучу зерна. Маленький защищающе замахал руками и попятился назад, к изгороди. Длинный вытащил из-за голенища сапога финку и, не спуская с Дона колючих глаз, шагнул ему навстречу. И это было его ошибкой.

В следующую минуту он, выронив нож, катался по земле, зажимая прокушенную руку.

Подбежал старик и достал из кармана бечевку. Дон слегка схватил зубами урку за шею, и он разом стал податливым и смирным. Без брыканий и матюгов пошел в сторожку, с ненавистью косясь на идущего рядом Дона. Они не знали, да и не могли знать, что судьба сведет воедино их пути-дорожки, сведет в последний смертный бой. А сейчас собака и человек шли бок о бок, косясь друг на друга непримиримым, беспощадным взглядом.

Старик шел позади и недовольно бурчал:

— Это как же ты, мил человек, удумал-то у людев потом политый хлебушко украсть-то? Нехорошо это, не по-христиански.

Дед, разбудив Никитку, послал его за участковым и председателем, а сам присел на лавку напротив задержанного.

— На тряпицу, перемотай руку-то, — развязывая веревку, бросил он ему лоскут материи. — Щас воды полью, кровь-то запеклась. И че удумал-то колхозное добро воровать, ведь по головке за энто дело не погладят, — брюзжал старик, поливая урке на руки воду.

— Договоримся, отец? — сказал сквозь зубы долговязый, обматывая тряпицей запястье.

— Ни-ни, — отшатнувшись, испуганно замахал рукой старый, — щас милиционер придет, вот с ним и толкуй, с ним и договаривайся. Но не думаю, что у тебя энто получится…

На ноябрьские праздники деду вручили толстопузый медный самовар за бдительность и защиту народного добра.

И опять Кузьмич сидел с Ерофеичем, в честь праздника остограммливаясь, и хвастливо говорил соседу:

— А он, понимаешь, решил меня подкупить, но не на того напал. У меня, брат, не забалуешь, я ведь добрый до поры до времени. А коли надо, я кремень, не человек.

В это время на скрипучей телеге к Кузьмичу приехал участковый Зацепин. Заходя в избу и снимая милицейскую фуражку, поручкался:

— Здорово ночевали, казаки?

— Слава богу!

— Да, ничаво! — вразнобой ответили они и пригласили составить компанию — «за народный праздник».

— Я, собственно говоря, заехал тебя предупредить, Михайло Кузьмич, — отказался от застолья Зацепин.

— Что такое? — хмельно спросил старик.

— Дело вот в чем, — как бы нехотя начал он. — После того, как ты задержал на краже хлеба, ну этого, Сопрыкина, стали в НКВД всю его подноготную узнавать. И выявили вот какую биографию. Оказался он сыном тамбовского хлебозаводчика Воронова. Который в восемнадцатом году вместе с атаманом Антоновым много кровушки людской пролил, а в двадцатом его шлепнули. Вот его чадо по липовым документам Сопрыкина и осел в Смоленской губернии. И только сейчас, на краже хлеба, и проявился его вражеский дух.