Внук кавалергарда
Шрифт:
— Летом — суслятиной, зимой — голубями да рыбой, — с набитым ртом перечислял свой стол Ванька.
— Да, не густо, — проурчал кузнец.
— Вот ради тебя и миллионов таких, как ты, и ломает старой власти зубы революция, — сухо и зло выдохнул цыган.
Он налил кружку медовухи, преподнес Ваньке.
— Так выпьем за обездоленных сынов России! За то, чтобы поднялась звезда ихнего счастья. За революцию! — Цыган выпил и, хрустя малосольным огурцом, проговорил тихо: — У меня на площади язык не повернулся
В гнетущей, неловкой тишине цыган повысил голос до рыка:
— Но мы не без роду-племени, чтобы бросить свою кровную власть на произвол судьбы, в лапы буржуазных наймитов. Мы с оружием в руках или умрем на баррикадах свободы, или победим. Другого пути нет!
Красиво говорил цыган, как газету читал.
— А что сталось с Ревсоветом?
Ложка цыгана застыла над тарелкой с капустой.
— Почти всех отправили в Дутовский штаб, в село Лобазы, — положил он ложку на стол и посмотрел на собравшихся.
— Вот у меня какое предложение. — Цыган посмотрел гипнотическим взглядом каждому в глаза. — Комиссар народной дружины Петр Пашков, еще до вторжения белых в Сороку, указал мне тайное место, где спрятано оружие, на всякий непредвиденный случай. Случай этот настал.
— Мы с Серафимом и… и… — он пробежал бегло по лицам сидящих, — и с Ванькой… сегодня ближе к ночи поедем к схрону.
— А что делать нам? — спросили братья Левины. Цыган, которого все звали Лацко, требуя внимания, поднял над головой руку.
— Сразу предупреждаю: кто не желает — не поздно отказаться. Но кто влезет в нашу драку — чтобы без шуток, — грозя пальцем, жестко сказал он.
Помолчали.
Ванька чувствовал, как медовуха приятным теплом обволакивает его тело, и воспринимал все отстраненно.
— В общем, Серафим и Ванюшка едут со мной к схрону. Ты, — палец цыгана указал на Леху-солдата, — поедешь по дороге на Бузулук, в поисках красного отряда, это не так сложно. Поспрашиваешь у людей, наверняка укажут. Командиру объяснишь обстановку в нашей волости и попросишь помощи, ну-у, человек полста. Встречаемся послезавтра ночью за Степановкой в яру.
— А нам что делать? — вновь повторил вопрос один из братьев Левиных.
— Вы вдвоем поедете по деревням собирать недовольных властью. — Цыган передернул бровями. — Дело, скажу, непростое — убеждать мужиков, но дело смерть как нужное. — И опять к Лехе: — Встренутся какие соглядатаи, объясни: телушку, мол, потерял, вот ищу. Уразумел?..
Лешка в знак подтверждения кивнул головой. Цыган налил в стакан медовухи и, тряхнув жгучими кудрями, объявил зычно:
— Все, братья, за добрый путь! — И омочил усы.
— Бог не выдаст — свинья не съест, —
Когда собрались расходиться, дядька Серафим вдруг предложил Ваньке:
— Ты, Ванек, отдыхай у меня. Настя, как корову подоит, то разбудит: молока попьешь, и поедем. Вот в углу на полушубок и лягай.
Они с Лацко дотемна продолжали беседу за столом, иногда переходя на громкие тона. Но Ванька ничего этого не видел, да и не слышал: он крепко спал в углу чулана на полушубке.
Как обещал дядька Серафим, все одно к одному и получалось. Разбудила Настя, Ванька со сна долго не мог понять, где он и что за белобрысая девчонка его упрашивает: «Вставай, Вань, вам пора ехать…»
Выпил крынку молока и пошел во двор, где уже запрягали лошадь дядька Серафим и цыган Лацко. Запрягли в бистарку. Вышла Настя, открыла жердевые воротца, перекрестила их вслед, и они поехали.
V
В густой синеве ночи конь решительно выбирал дорогу. Пели скрипучую песню колеса, всхрапывала лошадь, перекатывая кислое железо на губах. Ванька сидел в передке, за возницу, понукая лошадь и похлопывая ее по бокам вожжами.
Сзади, после не одной бутыли выпитой медовухи, громко переговаривались промеж себя цыган и Селин. Ванька думал о Насте. Она вспоминалась ему крестящей их на дорогу, сама светлая в светленьком платьице, хрупкая и легкая, показалась она ему необычным цветком в непроглядной ночи.
— Ночь прям тебе воровская, — восторженно обронил цыган.
— Не дай бог, в такую ночь да зимой, — поддержал разговор Селин, — от цыганского пота враз помрешь. — И засмеялся.
Ехали второй час, и совсем неожиданно впереди мелко заплясали огни Сорочинска. Селин тронул Ваньку за плечо.
— Давай правь к кирпичному заводу.
Но до самого завода с полверсты не доехали, встали сторожко в просеке.
— От греха подальше, — объяснил Лацко, когда остановились.
Ванька слез и стал подтягивать подпругу, погладив лошадь по животу.
— Сильно не тяни, — остановил Селин, — видишь, лошадь жеребая. — Пошептавшись с Лацко, коротко бросил: — Жди да наломай веток. — И канули в ночи.
Ждал долго, наломал веток и теперь сидел на них и курил, таясь, пряча тлеющий огонек промеж ладоней. Немного погодя послышался сдавленный кашель, звук падающего металла и следом, приглушенно, отборнейшая матерщина. Вернулись втроем, запыхавшиеся, но довольные.
Лацко сгреб сено с передка бистарки и принялся укладывать винтовки.
— Ты чего, Емельян, упал-то?
— Да тут ямок столько… — ответил незнакомец, подавая цыгану оружие. — А Пашкова и Коновалова, говорят, в Лобазах порубали, — продолжил он прерванный было рассказ.