Внук кавалергарда
Шрифт:
— Докладай, о чем она балакала?
Пальцы солдата зашарили по распахнутой груди в поисках оторванных во время бузы пуговиц.
— Говорит, ехали в гости в Башкирию, да в верстах двадцати от нас напоролись на отряд конных солдат. Батя посадил ее на выпряженного коня и послал упредить нас. А что с ним самим сталось — она не ведает.
— А чей отряд — белых али красных?
— А тебе какая разница, кто у тебя лошадь отымет: белые али красные?
— Тоже верно.
— Сказала, что
— Что делать будем, мужики?
— Обсудим.
— Опять друг дружке морды бить?
— Это как получится.
— Пацанку кто-нибудь возьмите домой, накормите, успокойте. Батя-то ее большой души человек оказался: незнакомую деревню упредил, большое дело изделал.
— Она будет со мной, — солдат обнял девчонку за плечи, сказал ей что-то, объясняя, и они, взявшись за руки, пошли в проулок, к дому солдата.
— Давайте, мужики, ховаться и вещи какие ховать, — высказал кто-то мысль всех. — Пока не поздно.
— Это мы еще посмотрим.
— Кажный сам за себя.
И сход стал расползаться по домам.
Через минуту на площади осталось от силы человек десять.
Ванька подобрал оброненный в свалке картуз, стал выбивать из него пыль, когда его окликнул кузнец Серафим. Подходя к ним, Ванька расслышал последние слова, что говорил кузнец цыгану: «Хороший паренек, круглый сирота…»
— Ну, парень, — обнял он Ваньку за плечи, — как тебе сходка?
Ванька неопределенно пожал плечами.
— Было бы еще веселее, коли пришли богатеи Сопрыкины да Анохины. Ты вот что, паря: приходи до меня, пополуднуем, совместно о жисти потолкуем. Придешь?
Ванька утвердительно затряс головой. Ему было вдвойне приятно, что такой человек, как кузнец Серафим, приглашает его вместе пообедать и побалакать, да к тому же он наверняка увидит его дочь Настю. Зазнобу Ванькиного сердца. Уже ради этого стоило идти.
Он подосвиданился с кузнецом и цыганом за ручку и в распирающих грудь чувствах бесцельно побрел по улице, цепляя ногой все встречные кочки и палки.
III
Над гребнем небольшого леса, прощаясь, зависло оранжевое солнце. Листвой зашумел ветерок. Прохладой потянуло от реки Самары, и вместе с прохладой пришел оттуда пряный запах ячменных полей.
Громыхая железными шинами о каменистую землю, со скрипом вползли в перелесок подводы. Стучали о камни подковы уставших лошадей. В седлах, понуро покачиваясь, сидели сморенные дневным зноем казаки.
Ротмистр объявил долгожданный привал и тяжело спрыгнул с седла на землю.
Полк, состоявший из трех смешанных эскадронов (донских, украинских и уральских казаков), а также двух рот пехоты, при пулеметах и пушках, рассыпался по перелеску.
Степан Березин снял папаху и, вытирая ею мокрый лоб, подмигнул
— Что, Василий, отмучились от пекла? Запорожский казак Александр Макущенко покривил в кислой ухмылке рот.
— Хиба це пэкло? Тьфу, а нэ пэкло. Вот в Украине пэкло так пэкло: усем чертякам жарко. Давай, Стэпан, окупнэмся. — И погнал коня к реке.
Степан спешился, повел коня в поводу следом.
На пологом берегу разнагишались, а уж потом ввели лошадей в воду. Купались долго, мыли коней, плавали наперегонки. Потом, когда в воду шумной оравой ввалились остальные казаки, вылезли и прилегли на горячем, как раскаленная сковорода, песке.
— Стэпан, ты, кажись, с этого мэстэчка? — спросил, закапываясь в песок, Макущенко.
Степан задумчиво высыпал из кулака песок на волосатую грудь друга.
— До моей деревни отселева от силы верст тридцать. — И, представив дом, мечтательно улыбнулся.
— Да шож ты не тикаешь до хаты? — по-простецки возмутился Сашка. — Чай, в хате ждуть, пэрэживають, а ты тут пупом квэрху развалился. Эх ты, чоловече, — и как на пустое место махнул рукой.
— Догонят — убьют, — уверенно сказал Степан.
— Кто тэбэ на твоем кабардинце догонит, — сбрасывая гору песка, взъерепенился Макущенко.
— Пуля.
— Да, пуля могет, — после минутного раздумья виновато согласился Сашка.
Степан, заломив руки за голову, снова повалился на песок, так и лежал, глядя в блеклое небо.
— Пять лет, как своих не видел, — прошелестел он губами, — сначала война, потом австрийский плен, потом побег. Устал. Сил более никаких нет. Веришь или нет, — он порывисто сел, стряхивая с рук прилипший песок, — как лягу спать, маманька снится. Воду мне из корца на руки поливает, а рядом тятька стоит и смеется. Плотник он у меня. Хороший плотник. Вижу, как брательник Ванятка конфеты из шкапчика тянет и мне кулаком грозит: молчи, мол. Эх, — вздохнул скорбно, — полетел бы к ним… — И продолжил через паузу: — Ванятка теперь уж большенький, уходил — ему лет одиннадцать-двенадцать было. Сейчас уж, наверно, по девкам шастает. Встретится — не узнаю. Да, годы летят, — тоскливо вздохнул, вытирая лицо ладонью.
— Знаешь, я тут бахчу заприметил. Давай спытаемо местных кавунов? — предложил с пониманием Сашка, переводя глаза на купальщиков. — Ну, заразы, усю воду пэрэбаламутили. — Как будто сам с другом не баламутил.
— Давай спытаем, — согласился, не раздумывая, Степан, надевая галифе.
Когда собрались отъезжать, подъехал урядник, рябой и весь какой-то похожий на паука казак. Постукивая кнутовищем по сапогу, бросил строго:
— Вы, двое, вечером со мной в разъезд. Ты, Степан, смотри у меня, — пригрозил он кнутовищем, — не балуй: я все вижу.