Внук кавалергарда

Коваленко Валерий

Бахчи находились верстах в трех от места, где расположился на отдых полк.

Охранял их высокий безногий мужик лет шестидесяти. Он ходил, прихрамывая на деревянной культяпке, по арбузным плетням, сутулый и весь какой-то взъерошенный. Сам его вид показывал, что он обижен на весь белый свет.

— Здорово булы, хозяин! — громко шумнул Макущенко, подъезжая к шалашу.

— Хозяин чай с бубликом пьет, а я кажный арбуз нянькаю, — недружелюбно ответил сторож.

— Шо нэ ласкив

токив? — весело пристал к сторожу Сашка. — Али бублика нема?

— Нема, нема, — то ли повторил, то ли передразнил тот. — Зачем пожаловали, лихие вояки?

— Кавунов твоих спытать. До малоросских, пожалуй, далече им? — хитро подмигнул другу Макущенко.

— Чаво не пробовал, того не пробовал, — покладистее бухтел старик, — проходите в сторожку. Щас принесу, как ты говоришь, кавунов. — И он пошкандыбал по грядкам.

Поспутывали коней и присели возле большого, разлапистого шалаша, державшегося на одном честном слове.

Немного погодя приковылял старик, неся в подоле косоворотки арбузы.

Высыпал их на землю и кряхтя устроился рядом.

— Сам-то с каких мест будешь? — полюбопытствовал он у Макущенко, разрезая складным ножом арбуз.

— Далече, — махнул рукой Александр, — аж с Запорожья. Стоп, — остановил он руку сторожа, протягивающего ломоть арбуза, — сначала спытаемо местной горилки.

— Да откель у меня горилка? — кисло, но заинтересованно прогундел старик.

— Момент! — Макущенко резво метнулся к коню, достал из переметной сумки штоф самогонки и два кренделя.

— О-о, щас будет другая песня.

Сторож тут же нырнул в шалаш, вытащил и расстелил на земле старый тулуп.

— Во-о, скатерть-самобранка, — ощерился щербатым ртом.

Арбузы были розовые, но сладкие. Степан рукавом черкески растирал по небритым щекам арбузный сок и все никак не мог утолить проснувшийся голод.

Хлебнув из чеплашки, старик разоткровенничался:

— Тут до меня намеднись трое комсомолистов по жаловали — это у большаков маленькие коммунисты. Бросай, говорят, этот рабский труд. Давай зачинай строить новую Расею, сплуататоров взашей! Ленин сказал: «Землю — крестьянам», вот и бери энту землю. Сплатируй, как могешь… Умные все стали, — пуская табачные кольца к небу, гундел сторож. — Ленин сказал. А что мне их Ленин? Дитев моих он кормить будеть?! Им до коромысла, шо он сказал: они исть хотять. Сказать-то легко, а дальше что?

Он лег, облокотившись на землю, вытянув деревянную ногу.

— А то: Ленин сказал. Он сказал, что даже домработница должна научиться государством управлять. Я как кумекаю? — Он опять сел, потрясая руками. — Ежели домработница будет управлять государством, то энто не государство будет, а нужник. Вот меня назначь, к примеру, —

хлопнул он себя ладонью в грудь, — дык я за два дню промотаю это государство. А опосля меня второй такой работничек приди — так что же от энтого государства останется? Бычачий хвост, без быка. Ленин, конечно, не глупый мужик, но и он не может все предвидеть. А насчет того, что всем поровну, энто он хорошо придумал: хоть богатеев поменее будеть, — принимая от Макущенко наполненную вновь чеплашку закруглил он.

— А нищих поболее, — добавил хмуро Степан и стал сворачивать цигарку.

Еще посидели с полчаса, покалякали на хмельные головы о том о сем, потом казачки засобирались в лагерь.

Когда уже сидели в седлах, сторож подал им по арбузу

— Свое начальство угостите, — хлопая по крупу Сашкиной лошади, попрощался он.

Свечерелось, и от реки потянуло свежим ветерком.

Ехали шагом, бросив поводья на луки седел. Всю недалекую дорогу молчали, каждый думал о своем.

Стало слышно, как в полку загундела походная труба, зовя всех на построение. Пришпорили коней.

На построении командир полка полковник Звягинцев, дородный офицер с двойным подбородком, охрипшим голосом обматерил полк за расхлябанность и разгильдяйство. Упрекнул всех командиров эскадронов за наплевательское отношение к возложенным на них обязанностям. В конце своей речи устало предостерег:

— Красные на хвосте, идут по пятам, и от вашей бдительности, от вашей самодисциплины зависит дальнейшая жизнь части. А проще — жить ей или погибнуть. — И закончил, задыхаясь: — Все свободны. Есаулов прошу к моей палатке.

Макущенко, подбрасывая кавун к небу, проговорил, прерывисто дыша:

— Амба нашему лихому эскадрону, то есть хана. — И заржал дурашливо.

— Чему ржешь, дурень?! — ловя арбуз казака, окрысился подъехавший урядник. — В старое время за подобные речи пошел бы под трибунал как паникер.

Макущенко надвинулся конем на коня урядника и спросил нарочито пискляво:

— А в сэгоднешнее время ты в рыло не жэлаешь?

Взбешенный урядник потянулся за шашкой, но подъехавший сбоку Степан сунул ему ствол нагана в ребро, при этом очень тихо посоветовал:

— Молчи, заморыш…

Урядник бросил шашку в ножны и дрожащим голосом пролаял:

— Березин, ты, Макущенко, и вы трое, — махнул он рукой трем спешившимся казакам, — через полчаса в разъезд!

Выехали вшестером.

Переехали мост через Самару, дончаки шаговитой рысью ушли вперед.

— Змеиное отродье, погань шелудивая, нам еще сробит бяку — привстав в стременах и оглянувшись, зло, сквозь зубы процедил Сашка.

— Кто? — не понял Степан.