Вне игры
Шрифт:
Вообще-то Сергей уже слышал от Владика нечто подобное, но тогда это казалось шуткой. А теперь — с открытым забралом!
И может быть, именно поэтому Сергея охватила неуемная злоба против Владика, взыграло желание унизить его, раздавить силой своих аргументов. Нет, он не согласен с этим «вздыбленным дитятей века». Он даже не согласен с тем, что «дите» это «вздыблено».
— Какой, к черту, из тебя боец, Владик… Тебе это не дано… Тебе нужна не справедливость, не свобода мысли, а свобода паразитировать, свобода
Сергей ходил по комнате и, споря, резко рассекал воздух рукой. В тот вечер он сказал Веселовскому все, что думал о нем, и о себе, и о Саше-валютчике, и об образе их жизни, который претит ему, и о том, как он, Сергей Крымов, понимает свободу вообще и свободу мысли — в частности.
— Ты изволил что-то буркнуть насчет Авраама Линкольна и американских свобод. Почитай книгу Теодора Г. Уайта «Как создавался президент», и ты узнаешь, сколько миллионов долларов вкладывают финансовые тузы в предвыборную кампанию… Первая поправка к американской конституции устанавливает свободу слова. Однако Гэс Холл и Генри Уинстон провели многие годы в тюрьмах за попытку воспользоваться этим правом.
Владик прервал его:
— Старик, перестань читать мне уроки политграмоты… Историю партии, диамат, истмат я в свое время сдал на «отлично».
— Не перестану… Это уроки не политграмоты, а жизни… В последние годы она многому научила меня.
И снова ринулся в атаку. Владик слушал его, сдерживая накапливавшееся раздражение, он старался придать своему лицу выражение полного безразличия или же одаривал друга все той же хорошо отработанной насмешливо-снисходительной улыбкой:
— Давай, давай, перековавшийся Сережа! Бей, дави его, Владика, продажного агента империализма!
Он захохотал, а успокоившись, заговорил ровным голосом:
— Старик, мне искренне жаль тебя… Иноходец сошел с круга… Пора кончать наши дебаты. Это чертовски скучно. Если ты еще не забыл школьный курс физики, так должен знать, что есть равнодействующая двух сил. Я предлагаю выпить за нее, за эту равнодействующую. Где-то же должны сойтись наши точки зрения. Надо находить общий язык. Мы найдем его, старик! Обязательно найдем! Давай еще по одной. За конвергенцию — так, кажется, принято сейчас выражаться…
Они выпили еще по одной. Владик крякнул от удовольствия и щелкнул пальцем.
— Нектар! Божественно! Как считаешь, старик?
Сергей ничего не ответил. Говорить ему уже было трудно — он опьянел. Да и не хотелось больше разговаривать. Они молча сидели минуту-другую, потом Владик поднялся с места, открыл секретер, достал лист бумаги, авторучку, положил их перед Сергеем и торжественно объявил:
— Будем проверять истину самым высшим критерием — практикой. Так, кажется, нас учили на семинарах по диамату. Пиши, старик.
Сергей осоловело посмотрел на Владика.
— Что?
—
Сергей пьяно ухмыльнулся, налил большую рюмку коньяку и, покачиваясь, подошел к Владику.
— Это можно. Поспорить. Это я всегда готов. Мы не из пугливых. Ставлю пять бутылок против твоей одной. Диктуй!
Сергей не может сказать Михееву, была ли та телеграмма заранее подготовлена Владиком, или он сочинил ее на ходу. Во всяком случае, диктовал он ее медленно, обдумывая каждое слово…
— Вы вдвоем пошли на почту?
— Нет. Я один. Но когда я вышел из почты на улицу, столкнулся с Владиком — лицо у него было красное, и дышал он тяжело. Видимо, бежал, хотел догнать, остановить.
Владик накинулся на Сергея с площадной бранью.
— Ты что, с ума спятил? Шуток не понимаешь или принял лишнего? Теперь сам расхлебывай. И не вздумай меня впутывать в эту историю.
Владик быстро протрезвел. Да и Сергей пришел в себя. Разговаривали они теперь так, будто вот-вот перейдут в рукопашную. Но до этого дело не дошло. Владик вдруг стал канючить:
— Старик, если дело дойдет до всяких расследований, твердо стой на одной позиции: «Выпил лишнего, был зол на Ирину, хотел испортить ей настроение…» Меня не упоминай. Вдвоем — это уже сговор. Тут всякое припаять могут… — И снова воинственно: — Ты со мной не шути, старик. Я страшен в гневе. И вообще… Отрекусь — вся недолга. Знать ничего не знаю… Привет, старик, прости-прощай…
Несколько минут Сергей молча шагал рядом с Владиком, потом остановился, мрачно посмотрел на него и зло отчеканил:
— Экспериментатор! Свободолюбец! Эх ты, мразь!
И, не попрощавшись, свернул за угол.
— В тот вечер, — закончил свою исповедь Крымов, — я дал себе слово: с Владиком все, конец!
Михеев улыбнулся и не удержался от того, чтобы не заметить собеседнику:
— Поздновато, конечно! Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда… А сам он не пытался больше встретиться с вами?
— Пытался… Третьего мая рано утром Владик позвонил мне и с тревогой в голосе сообщил, что срочно хочет видеть, что есть чрезвычайные обстоятельства, побуждающие к тому. Но я резко оборвал его и сказал, что не желаю встречаться с ним. Через два часа я улетел в Сибирь.
— И вас не заинтриговал звонок Владика?
— Все, что касается Владика, теперь меня не интересует.
— Но ведь чрезвычайные обстоятельства могли касаться и вас. Вы не подумали об этом?
— Нет…