Вкус манго
Шрифт:
— Я попробую, — неожиданно вырвалось у меня. — Попробую.
Виктор придумал мне роль в сценке про ВИЧ/СПИД: предложил сыграть селянку, которая скорбит по умершей. Мне следовало только плакать. Роль была небольшая, но исполнять ее мне понравилось. Мы прогнали сценку еще несколько раз, после чего Виктор нас отпустил. Я поблагодарила Мариату, помахала на прощание актерам и отправилась к своей палатке. Счастливой я себя не чувствовала, однако на душе определенно стало легче. Виктор не ошибся: притворные слезы в сценке облегчили мою боль.
В воскресенье я снова
— Не волнуйтесь за меня! — крикнула я.
В следующие выходные снова была репетиция. Мы прогнали сценку несколько раз, пели и танцевали. Кое-кто из парней бил в барабаны. Даже без кистей они умудрялись стучать как ни в чем не бывало. Неожиданно для себя я стала раскачиваться в такт музыке и вместе с хором петь популярные песни на темне.
Когда мы закончили, настало время ужина. Домой я отправилась вместе с Виктором. Его палатка оказалась по пути, и он пригласил меня поужинать рисом с овощами, которые приготовила его жена.
— Меня изнасиловали, — шепотом призналась я посреди ужина.
— Знаю, — ответил Виктор.
— Может, мне сдать кровь на ВИЧ?
— Да, Мариату, это правильная мысль.
Я дрожала всем телом, когда лагерная медсестра кольнула меня иголкой, а потом наполнила пузырек моей кровью. Мне казалось, что за любым хорошим событием в моей жизни всенепременно следует плохое, и я боялась, что у меня найдут ВИЧ. Казалось, на мне лежит проклятие, и не зря: я убила Абдула своей нелюбовью и заслужила такую судьбу.
Мне вспомнилась обитательница лагеря, которая, по словам Виктора, страдала от СПИДа. Ее некогда крепкое тело наполовину истаяло, глаза запали, лицо и руки покрылись язвами. Поначалу она еще прогуливалась по лагерю с палочкой, а теперь обычно лежала у палатки на соломенной циновке, накрывшись тонким одеялом, и стонала. Я проходила мимо бедняжки по пути с репетиций.
Закрыв глаза, я молилась, совсем как в ту ночь, когда на Манарму напали мятежники. «О Аллах, знаю, я была плохой матерью. Знаю, я не заслужила милого малыша Абдула, поэтому ты забрал его у меня. Но прошу, пусть у меня не будет вируса, пожалуйста! Не хочу медленно умирать, как та женщина у нас в лагере. Ты ведь неспроста не дал мне погибнуть в Манарме. Обещаю, если убережешь меня от вируса, то отныне и до конца дней своих я буду добра ко всем и постараюсь думать только о хорошем».
Следующие несколько недель я провела как на иголках в ожидании результатов теста. Я старалась проявлять доброту, как и обещала Аллаху. Когда со мной заговаривали Адамсей, Фатмата, Абибату или Мари, я прилагала максимум усилий, чтобы слушать внимательно. Я помогала женщинам готовить ужин — приносила рис с рынка, мешала листья кас-савы, даже пыталась молоть рис и кассаву, хотя культи то и дело соскальзывали, когда пестик опускался в сосуд из выдолбленной тыквы.
За ужином я уступала свое место на камне Адамсей или другим родичам, а сама по-турецки садилась на землю. Мы все ели из одной большой тарелки, но теперь я дожидалась, когда поужинают
— Мариату, что с тобой? — однажды вечером спросил Мохамед.
— Ты же обычно первая на еду набрасываешься! — добавил Ибрагим со своей обычной кривой улыбкой.
— Ах, Мариату, ты наверняка чего-то от нас хочешь, — гнул свое Мохамед. — Наверное, чтобы мы свели тебя с Сори!
Мохамед и Ибрагим подружились с Сори несколько месяцев назад, вскоре после того, как тот перебрался в лагерь. Высокий и стройный, своей широкой улыбкой он очень напоминал Мохамеда.
— Нет, — спокойно ответила я, — ни с какими мальчиками я сходиться больше не желаю. С меня хватит. Просто вы все очень помогали мне с Абдулом, а теперь мне хочется отплатить вам.
Мохамед с Ибрагимом встали, помогли друг другу обмыть обрубки рук из пластмассового чайника, а потом вдруг набросились на меня, повалив на землю. Мохамед ерошил мне волосы, Ибрагим щекотал живот.
«Как же я люблю этих мальчишек!» — подумала я, когда братья наконец отпустили меня и помогли сесть. Вскоре оба они уже побежали по проходу между палатками, в шутку колотя друг друга по животу и плечам: ребята собирались погонять мяч на пустыре неподалеку от лагеря.
Когда мальчики скрылись из виду, я легла на спину и уставилась на крупные пушистые облака. «Когда придет смерть, пусть она будет быстрой и безболезненной», — подумала я.
— Салью, если ты слышишь меня, — сказала я вслух, — если приглядываешь за мной, как обещал, знай: я собираюсь прожить долгую жизнь. Долгую и очень хорошую, в которой я стану творить добро и помогать людям.
Чтобы узнать результаты анализов, мне пришлось выстоять в длинной очереди. Часа через два я наконец вошла в медпункт и села на кушетку. Медсестра приблизилась ко мне, проглядывая бланк, прикрепленный к доске-планшету.
— Мариату, результат анализов отрицательный, — объявила она с улыбкой. — ВИЧ у тебя не обнаружен.
«Может, в моей жизни наконец начинается светлая полоса?» — думала я, возвращаясь к себе в палатку.
Теперь каждые выходные я ходила в центр лагеря на репетиции. Помимо короткой пьесы про ВИЧ/СПИД, мы готовили новую постановку о прощении и примирении. Там воссоздавалась военная сцена, где одни участники труппы играли малолетних бойцов, а другие — жертв атаки. Как и в той пьесе, которую я видела в самый первый раз, актеры-мяг тежники «отрезали» руки жертвам, а потом сжигали деревню. Однако финал нового спектакля был другим.
В какой-то момент командир повстанцев подзывал малолетних бойцов к себе.
— Вы должны сражаться! — орал он. — Вы должны убивать! Вот, возьмите. Это сделает вас сильнее. — И он дал им наркотики. Когда один из мальчишек отказался, командир его избил.
В предпоследней сцене юные мятежники собирались вместе и плакали. Они признавались друг другу в своих преступлениях и говорили, что мечтают вернуться в родные деревни, к прежней жизни. О том же самом мечтало большинство обитателей «Абердина».