Вкус манго

Макклелланд Сьюзен

Завидев Мусу, я встала как вкопанная. Меня словно парализовало. С одной стороны, мне хотелось сбежать, с другой — броситься к нему объятия.

Не успела я принять решение, Муса заметил меня и широко улыбнулся.

— Привет, Мариату! Как твои дела? — спросил он.

Я продолжала стоять молча, а Муса подбежал ко мне и крепко обнял. Запах его теплого тела напомнил мне о наших встречах на ферме — как мы держались за руки под жарким полуденным солнцем. Черное отчаяние накатило при мысли, что никогда больше мне не взять его за руку.

—

Хочешь прогуляться? — предложил Муса, отступая от меня.

В Давай, — отозвалась я.

Пока мы гуляли по лагерю, Муса рассказывал мне о том, как жил с нашей последней встречи. Они с матерью убежали из своей деревни, прежде чем ее сожгли мятежники, добрались до Фритауна и сейчас ютились в тесной квартире вместе с другими родственниками.

Столько сельчан перебирались во Фритаун, спасаясь от повстанцев, что бывшие жители одних и тех же районов зачастую оказывались рядом. Один из нынешних соседей Мусы бежал из Манармы незадолго до атаки мятежников. Он рассказал Мусе о четырех кузенах, лишившихся рук.

Испугавшись, что в их числе и я, Муса тотчас отправился в лагерь.

Когда мы, сделав круг по лагерю, вернулись к палатке, Мохамед, Ибрагим и Адамсей ужинали рисом и арахисовым супом.

— Есть хочешь? — спросила я Мусу.

Он покачал головой, и я жестом позвала его за собой в палатку. Мы уселись рядом на циновку.

— Мариату, расскажи, что с тобой случилось, — попросил Муса. Внимательно выслушав мою историю, он заплакал и стал горько причитать: — Ну почему я не остался с тобой?! Вместе мы спаслись бы от мятежников. Я тебя люблю!

Я словно окаменела. Его слова эхом раздавались у меня в ушах. «Я тоже тебя люблю», — хотела сказать я, но не сказала. Зачем ему такая обуза? Меня повело вперед, и я обхватила живот руками.

— Муса, думаю, тебе нужно найти другую, — проговорила я безо всякого выражения.

— Нет! — вскричал Муса, обнял меня и стал баюкать, но я его оттолкнула.

— Уходи! — велела я. — Уходи и никогда не возвращайся. Не хочу, чтобы ты меня видел, только не в таком состоянии! — Я подняла руки и приподняла свой огромный живот. — Найди себе нормальную девушку и живи нормальной жизнью. И запомни меня такой, какой я была раньше, особенно внешне.

— Мариату, мне нужна только ты.

— Говорю тебе, Муса, не люби меня больше! — заорала я.

— Но я хочу быть с тобой, — пролепетал он. — Хочу, чтобы ты назвала своего малыша Мусой и вышла за меня, как мы обещали друг другу.

Я оттолкнула его.

— Не бывать этому! Уходи и никогда не возвращайся!

Муса продолжал протестовать, но с каждым его словом я все больше замыкалась в себе, стараясь не слушать его и тем более не спорить. Пусть говорит что угодно, пока слова не иссякнут сами собой.

Когда в палатке наконец воцарилась тишина, Муса поцеловал меня в лоб и медленно поднялся.

— Я вернусь. И докажу тебе, что мы можем быть вместе, — произнес он и вышел из палатки, но я на него даже не посмотрела.

До рождения ребенка

Муса появлялся еще дважды. Оба раза это случалось на закате, когда я возвращалась после попрошайничества. И оба раза у меня не было сил разговаривать. Оставив Мусу у костра беседовать с Ибрагимом и Мохамедом, я уходила в палатку одна. Слез не было. Любую мысль о возлюбленном я старательно гнала прочь и все-таки, заслышав, как он прощается с моими братьями, чувствовала внутри гулкую пустоту.

Однажды утром, вскоре после третьего прихода Мусы, я проснулась очень рано. На улице еще не рассвело. Я пропотела насквозь и, вопреки жаре, дрожала в ознобе. Когда я перевернулась, чтобы встать, резкая боль обожгла мне живот, руки и ноги.

— Ой! Ой! — закричала я, извиваясь на циновке, и принялась звать Абибату, Фатмату и Мари.

У моей циновки Абибату держала корзину с чистыми белыми лоскутами, оторванными от простыней. Она сказала, что ткань пригодится, когда она вместе с другими будет принимать моего ребенка. Фатмата последние месяцы собирала поношенную детскую одежду: в основном ее доставал отец Маурицио, лысый, вечно улыбающийся итальянский священник, который работал в лагере.

Мари влетела ко мне в палатку, ощупала живот, осмотрела меня.

— Что-то не так, — проговорила она. — Ты не раскрываешься.

Мари сбегала за лагерной медсестрой, которая вынесла тот же вердикт.

— Мариату придется рожать в больнице, — сказала она. — Я вызову скорую.

Несколько часов пришлось ждать скорой, джипа Красного Креста, который потом еще долго пробирался по оживленным улицам Фритауна. В роддом мы попали только к полудню. Схватки у меня уже были сильные и частые.

Женщина-доктор объяснила, что родовой канал у меня слишком узкий.

— А ребенок крупный, — сказала она. — Ему не выбраться: места не хватает. Тебе нужна операция под названием кесарево сечение. — Она пальцем провела мне по животу, показывая, где сделает надрез.

Последнее, что я запомнила, — как доктор вонзает иглу мне в руку.

Много часов спустя я очнулась в палате, ярко освещенной солнцем, льющимся в открытое окно. Борясь с вялостью, я наблюдала за пылинками, танцующими в солнечных лучах. Веки начали смыкаться, и тут я вдруг вспомнила, где нахожусь и почему. При попытке сесть меня пронзила резкая боль, а когда я откинула простыню, то увидела, что живот у меня перебинтован и заклеен пластырем.

Я заплакала, и моя соседка по палате позвала на помощь.

Подоспевшая Абибату начала меня успокаивать, а через минуту Мари принесла моего ребенка.

— Это мальчик! — объявила Абибату, забирая ребенка.

Мальчик, как и предсказывал в моем сне Салью. Малыша обернули синим одеялом, и я видела лишь круглое личико и спутанные черные волосы. Он гулил. Один взгляд на младенца — и злости как не бывало. С нежными, пухлыми щечками он выглядел настоящим ангелочком. «Я могу заботиться об этом малыше, — подумалось мне. — Могу даже полюбить его».