Вижу поле…
Шрифт:
Никонову, как и многим нашим торпедовским талантам, в ЦСКА не повезло — к другой игре они не приспособились. Никонов уходил в ЦСКА, считаясь в «Торпедо» ведущим. А вернулся обратно — его, оказывается, «не ждали». Мне, правда, кажется, что ершистый характер Никонова сказался на его карьере, которая могла быть в футболе удачнее.
Пятнадцать поражений потерпели мы в шестьдесят седьмом году. «Спартаку» мы проиграли во втором круге — 2:6, «Арарату» — 0:5. Это было особенно обидно, поскольку в первом круге уверенно обыграли спартаковцев, а, уступая «Арарату» 0:3, все-таки победили — 4:3.
Мы достойно выглядели в матчах с лидерами. Но проигрывали и «Черноморцу», и «Зениту», занявшему
Я вспоминаю этот сезон как трудный для команды, но для меня полезный, продвинувший меня вперед.
Противоречия здесь никакого нет — может быть, при полном благополучии с составом, при более уверенном положении в турнирной таблице я бы собирался на игру с меньшей ответственностью, чем собирался в том сезоне.
Я был самым опытным игроком в «Торпедо» — мне исполнилось тридцать лет. По игре я чувствовал себя в тот момент выше всех, что мне сейчас скромничать, спустя столько лет? Единственный, с кем я мог бы разделить лидерство — Валерий Воронин, в тот год выглядел не лучшим образом. После чемпионата мира он казался не то' чтобы утомленным, но как бы потерявшим вкус к игре. Мы понимали, однако, что спад у него временный.
Закулисные дела меня всегда как-то мало занимали. Многое проходило мимо меня — конфликты игроков между собой и с тренерами остались мною незамеченными. Сам я редко с кем конфликтовал, хотя бывали размолвки с тренерами, бывали тренеры мною недовольны, отчислять хотели, случалось, и в лучшие мои времена. И все же до сих пор убежден, пусть и покажусь я кому-то наивным, — плохие отношения бывают с плохими людьми. А с хорошими — всегда хорошие (несмотря на «производственные» конфликты).
Я, конечно, не мог оставаться равнодушным к судьбе такого игрока и человека, как Воронин. Но по своему характеру не считаю возможным лезть в душу человеку. Я ни о чем Валеру не спрашивал, а он со мною не делился. Чувствовалось: что-то с ним творится. Нет в нем прежнего отношения к футболу, а я ведь говорил, что вообще-то такого, как у него, отношения к игре не припомню, у кого и встречал.
Могу предположить, что Воронин не слишком был обрадован приходом к нам Морозова. В канун чемпионата мира Морозов засомневался в Воронине и сомнений своих не стал скрывать. Воронин не хотел форсировать вхождение в лучшую форму, а Морозов, отвечающий за команду, не был уверен, что Валера к сроку войдет в норму.
Дело дошло до того, что на первую игру Воронина не поставили и не хотели ставить на игру с Италией.
Воронин свою правоту доказал, Морозов в нем больше не сомневался — и вся история.
Но большие игроки потому и большие, что в любое доказательство всю душу вкладывают.
И не так просто, как мне кажется, после всего между ними случившегося было встретиться Морозову и столько пережившему Воронину в одной команде в первый же после чемпионата мира сезон.
Конечно, Валера давно знал Морозова как человека хорошего и тренера по-настоящему торпедовского.
Но ведь и Морозов знал, кто такой Воронин, однако смог же предположить, что тот в двадцать семь лет может закончить карьеру игрока.
Когда же зашел разговор, что старшим тренером станет Валентин Иванов, Воронин воодушевился и, как и все мы, был готов помочь, чем мог, нашему новому тренеру и старому товарищу.
Правда, на деле он Кузьме помог, прямо скажем, не очень…
Иванов пришел в команду ближе к завершению сезона, когда основные события уже произошли.
Я, повторяю, был самым опытным и, как говорили многие, самым в тот период сильным. Вкус к игре несмотря на возраст у меня не пропадал. Я считал себя еще на многое способным. И никакие неудачи команды, неловкость
Конечно, не выступай я в тот сезон за сборную, меня бы вряд ли как игрока клуба, занявшего двенадцатое место, избрали лучшим футболистом года.
Но две игры за «Торпедо» в Кубке кубков мне кажется возможным и выделить. В этих играх мне не было стыдно ни за себя, ни за «Торпедо».
Не так уж много времени прошло с того дня, когда Воронин посадил на плечи Валентина Иванова, прижавшего к себе охапки цветов, и понес его с поля. Их, разумеется, сопровождала вся торпедовская команда. Стрельцов шел рядом с Ворониным, придерживал Иванова за ногу, чтобы тот равновесие не потерял, и улыбался ему обычной своей — от всей души — улыбкой. Правда, такого времени как раз-то и оказывается достаточно, чтобы покинувшего футбол игрока успели забыть. Для больших игроков это забвение вовсе не всегда бывает окончательным. Проходит какой-то срок, и зритель вспоминает его все чаще, вспоминает его в укор действующим игрокам — все существующие в большом футболе звезды проигрывают в сравнении с ним, ушедшим. С тем же, кто уходит не просто в историю, а в легенду, вообще уже никто и никогда не выдерживает никакого сравнения.
Однако первое мгновение расставания с мячом — шаг в неизвестное, в неизвестность. Должно пройти хоть какое-то время для обретения истинного масштаба в общем воспоминании.
В сезоне шестьдесят шестого года, когда Иванов долго не выступал, каждое появление его на стадионе вызывало любопытство, и тех, с кем раскланялся или перекинулся словом, сейчас же окружали, требуя ответа на вопрос: «Что он сказал? Когда будет играть?»
Мальчишки окружили его в ожидании автографов. Он подписал несколько программок, но, испачкав пастой чужой ручки пальцы, весело-решительно сказал: «Хватит!» — «Да подпиши ты еще, — сказал ему бывший вместе с ним приятель, — а то лет пять пройдет, никто и не попросит…» — «Пять? — переспросил Иванов. — Через два года никто уже не попросит».
В своей книге он рассказывает, как до обидного несправедлива бывала к нему публика в последние для него сезоны, в подобном к себе отношении он видит одну из причин своего ухода.
Но вряд ли зритель желал, чтобы ушел он совсем.
Сенсации его уход, однако, не вызвал: как-то стали уже привыкать к тому, что после тридцати расставание неизбежно.
Иванов тем более не выступал теперь за сборную. И, конечно же, избранный после английского чемпионата в символическую сборную мира Воронин виделся в тот момент фигурой позначительнее, пусть и выходил он на поле не в лучшей форме. Воронина никто не спешил списывать.
И главное, был — и в сборной, и в «Торпедо» — Эдуард Стрельцов, новый Стрельцов, опровергнувший неумолимость времени, тот Стрельцов, которого в одном из телерепортажей знаменитый футболист и партнер Эдуарда по сборной пятидесятых годов, победившей на Олимпиаде в Мельбурне, Сергей Сальников назвал всеобщим любимцем.
Журналисты в один голос твердили, что публика, стремящаяся на большой футбол, «идет на Стрельцова…»
Прошло, однако, не так уж много времени с того дня, как проводили из футбола Валентина Иванова, как стало известно, что он назначен старшим тренером «Торпедо».