Виртуоз
Шрифт:
Экспериментами в лаборатории? Расчетами и прогнозами?
– Привет, Гарри, - нет, это не великая ведьмовская интуиция. Скромный маггловский определитель номера, который когда-то был роскошью, а теперь - одна из функций «по умолчанию».
– Привет, нацбез, - если бы Гарри мог, он бы нарисовал после слов смайлик.
– Надо встретиться. По поводу Драко Малфоя.
– О’кей, - согласился Гарри после краткой паузы. Повод его насторожил. Но Гермиона не будет ничего говорить по телефону.
– Во сколько ты
– А ты?
– Я - в любое время после пяти. Я сегодня холостой человек; Драко у себя на приеме.
– Отлично, подъезжай за мной в шесть. Тебе удобно?
– Вполне. Мио… - Гермиона терпеливо ждала. Поколебавшись, Гарри все же спросил: - А так ты ничего не скажешь?
– Лучше при встрече. Потерпи до вечера, Гарри, ага? Всего тебе…
Нажав на кнопку отбоя, аврор все-таки нарисовал на дисплее смайл. Двоеточие и скобочка.
Точка, точка, запятая: вышла рожица кривая.
Вечер впереди явно сулил кривую рожу.
* * *
Наконец эти занудные лекции закончились. Гарри с облегчением спрятал в нагрудный карман изрисованный блокнотик, в котором появились шесть Сириусов и одна жертва аборта, подписанная «Малфой» - к счастью, она не двигалась, забросил в папку принципиарное перо и зачарованный пергамент, на котором писались все лекции (к вечеру записи исчезали), и пошел к выходу, сразу же попрощавшись с Лукасом.
Возле двери в коридоре, той самой, обитой истрепанными лентами, его ждал человек. Высокий рост, стать, темно-бордовая роба, черная мантия с красной подкладкой…
Трость с серебряным набалдашником и холодные серые глаза. Люциус Малфой, Мистер Айсберг собственной персоной.
Гарри молча смотрел на отца Драко, предоставляя тому необходимость заговорить первым.
– Мистер Поттер, - учтиво сказал старший Малфой. Старый лис умел быть обаятельным, когда сильно этого хотел.
– Я бы хотел с вами поговорить.
– Говорите, - пожал плечами аврор.
Проходившие КПК вместе с Гарри маги с любопытством приостанавливались, смотрели на странных собеседников, оглядывались и выворачивали шеи, уходя.
– Не хотелось бы делать это здесь. Вы не пригласите меня… - тут Малфой сделал красноречивую паузу, - в ваш с Драко дом?
– Не уверен, что этого бы хотелось МНЕ, - произнес Гарри с легкой насмешкой.
– Впрочем, зависит от того, что именно вы хотите мне сказать. Не желаете сделать чистосердечное признание об убийствах, совершенных на службе у Волдеморта?
– Ха-ха, - раздельно сказал Люциус Малфой. Самообладание ему все же изменило: - А ключ от моего сейфа в Гриннготсе и портключ до Малфой Мэнора вам не дать?
Гарри еще раз пожал плечами и пошел мимо бывшего УпСа.
– Стойте!
– и все-таки властности в голосе лорда Малфоя было столько, что Гарри невольно приостановился.
– Мистер Поттер… - сэр Люциус понизил голос и заговорил теперь мягко
Аврор недоверчиво повернулся к отцу своего любовника и спросил:
– Рассказать о Драко что-то, чего не знаю о нем я?
– Думаю, да, - старший Малфой кивнул, мимолетно проведя по своей щеке набалдашником трости.
– Хорошо. Пошли, - сказал Гарри и с тоской посмотрел на серебряную змею.
Глава 12
«А мы его сделали, парни,
И небо упало на берег».
Слова военной песни звучали у Гарри в голове.
Все они ее пели.
… Фред, Джордж, Чарли, Билл; Рон и Гермиона, конечно же. И Оливер Вуд, и Невилл, и Колин Криви, увязавшийся за ними, как его ни гнали.
Тумаками гнали, пинками… но у него оказался хороший голос. Чистый, высокий, совсем детский, мальчишески-ликующий. Он пел - и все вспоминали о жаворонке, заливающемся трелью над степью в высоком холодном весеннем небе, чуть-чуть подкрашенном голубой краской.
Ли Джордан сочинял залихватские рэпперские «кричалки», их хорошо было орать, когда было страшно, или после операции, тщательно спланированной и сумбурно проведенной; но когда ты сидел с друзьями плечом к плечу у огня, лучше всего пелись наивные военные романсы Колина.
О том, что ты вернешься домой, «к семейному очагу», и твои родители встретят тебя, и ты сядешь у камина в запыленном плаще, положишь на подлокотник исцарапанную палочку («лак на дереве стерся, и зарубки, как шрамы…»); девушка, ждавшая твоего возвращения, будет смотреть на тебя восхищенно («ах, знала б ты, родная, что я не тот герой»), а ты протянешь ноги к огню и скажешь: «Ох, как здесь хорошо».
А мы его сделали, парни…
Люциус Малфой всю войну и еще некоторое время после нее просидел в Азкабане, так и не приняв участия в боевых действиях. Жаль: будь он на свободе, обязательно нарвался бы на пожизненное. Должен был нарваться, если есть на свете справедливость. Может, еще и на конфискацию имущества - это было бы оптимально.
Гарри нутром чуял в нем врага: врага не идеологического (хотя это тоже) - врага кровного. Рожденного врагом и собиравшегося продолжить род врагов.
Он был сделан из другой материи: весь, до последней косточки, до последней капли крови. Он жил на свете для того, чтобы Люциусу Малфою и его близким родственникам жилось хорошо, и для этого - Гарри не сомневался - сделал бы все: убил, украл, предал… Поджег детский приют и отнял медяки у слепого.
Единственной точкой отсчета и мерой всех вещей для него был он сам. И, может быть, его родные.
Выходя из камина, Гарри спросил себя, не демонизирует ли он Малфоя. И ответил уверенно: нет. В Люциусе Малфое не было ничего, выходящего за обычные человеческие рамки. Просто он жил в мире, вышедшем из рамок давно.