Виллет
Шрифт:
Он, конечно, иронизировал: в глазах мерцали лукавые искорки, лицо освещала улыбка. Ах, Грэхем! Как много одиноких минут посвятила я размышлениям о вашей оценке Люси Сноу: всегда ли она добра и справедлива? Если бы, внутренне оставаясь собой, Люси обладала дополнительными достоинствами в виде богатства и положения, неужели ваше отношение к ней и ваша оценка нисколько бы не изменились? И все-таки в этом вопросе нет обвинительной ноты. Порой вы могли доставлять мне огорчение и даже печаль, но склонность к депрессии – свойство моего характера: я грустила, даже если облако закрывало солнце.
Стараясь спрятать терзавшую сердце боль оттого, что, посвящая другим самый основательный, серьезный мужской интерес, Грэхем не находил ничего, кроме легкой шутки для Люси – доброй старой подруги, – я спокойно осведомилась:
– В каких же именно вопросах мы достигаем столь полного согласия?
– Оба обладаем способностью к наблюдению. Возможно, вы не признаете во мне это качество, но оно существует.
– Однако вы говорили о вкусах. Разве нельзя видеть одно и то же, но оценивать по-разному?
– Давайте проверим. Разумеется, вы не можете не оценить достоинства мисс Фэншо. А что думаете о других присутствующих – например, о моей матушке, или вон тех львах, месье N и месье Z, или, предположим, о бледной маленькой леди, мисс Бассомпьер?
– Что я думаю о вашей матушке, вы прекрасно знаете. О месье N и месье Z не думаю ровным счетом ничего.
– А о графине?
– Полагаю, она действительно бледная маленькая леди, но бледная в данный момент – от усталости и перевозбуждения.
– Не помните, какой она была в детстве?
– А помните ли вы?
– Нет, забыл, однако интересно, что ускользнувшие из памяти обстоятельства, люди, даже слова и взгляды в определенных условиях и определенных состояниях ума способны оживать и восстанавливаться.
– Вполне возможно.
– И все же, – продолжил доктор Бреттон, – возрождение несовершенно и до того похоже на мечту или фантазию, что нуждается в подтверждении, требует свидетельства очевидца. Вы не гостили у нас в Бреттоне десять лет назад, когда мистер Хоум привез матушке свою дочку, которую мы называли маленькой Полли?
– Ну как же: была и в тот вечер, когда она приехала, и в то утро, когда уехала.
– Она казалась необычным ребенком, не правда ли? Как я с ней обращался? Любил ли детей? Была ли в бесшабашном мальчишке хотя бы капля доброты? Но, конечно, вы этого не помните?
– В Террасе висит ваш портрет, который точно передает внешность, а что касается манер, тогда они были точно такими же, как сейчас.
– Но, Люси, что вы имеете в виду? Столь туманный ответ лишь распаляет любопытство. Каков я сегодня? И каким был десять лет назад?
– И тогда, и сейчас вы великодушны ко всему, что нравится, не ведаете злобы и жестокости.
– В этом ошибаетесь: вот к вам я относился, похоже, едва ли не грубо.
– Грубо! Нет, Грэхем, я не стала бы это терпеть.
– Помню, что к тихой Люси Сноу у меня не было благосклонности.
– Как и жестокости.
– Будь я самим Нероном, не смог бы мучить безобидное и незаметное, словно тень, существо.
Подавив стон, я улыбнулась: хотелось, чтобы он прекратил унизительные сравнения, – и оттолкнула от себя обидные эпитеты,
– Какие отношения связывали меня с малышкой Полли? Если память не подводит, мы вовсе не были врагами.
– Как-то туманно выражаетесь. Возможно, память «малышки Полли» окажется более точной?
– О! Давайте больше не будем говорить о Полли: теперь она мисс Бассомпьер, и, разумеется, столь высокопоставленная и гордая особа вряд ли помнит Бреттон. Посмотрите на эти большие глаза, Люси. Способны ли они прочитать хотя бы слово на странице памяти? Остались ли теми же, которые я направлял на строчки букваря? Она не знает, что я учил ее читать.
– По Библии, воскресными вечерами?
– Теперь у нее спокойный, точеный, красивый профиль, а когда-то это личико казалось таким подвижным и забавным! Как непостоянны детские предпочтения, как мимолетны! Можете поверить, что когда-то эта леди меня обожала?
– Думаю, это была дружеская симпатия, – сдержанно возразила я.
– Значит, не помните! Я и сам вроде бы забыл, а сейчас вот вспомнил. Я нравился ей больше всего, что было в Бреттоне.
– Вам так казалось.
– Ничего подобного, отлично помню! Так хочется рассказать ей о прошлом. Точнее, чтобы кто-нибудь – например вы, Люси, – подошел сзади и нашептали ей на ухо, а я отсюда смог бы наблюдать, как меняется выражение ее лица. Можете это сделать, Люси, заслужив мою вечную благодарность?
– Для того чтобы заслужить вашу вечную благодарность – нет, не могу.
Я ощутила боль от крепко переплетенных пальцев, в душе поднялась горячая волна стойкого сопротивления. Я не собиралась помогать доктору Джону в этом деле, с непререкаемой очевидностью осознав, насколько ошибочно он понимал мой характер и склад ума, если пытался навязать чуждую мне роль. Природа заставляла упорно сопротивляться, но он даже не догадывался о моих чувствах: не пытался заглянуть в глаза, в лицо, обратить внимание на жесты, хотя не сомневаюсь, что все во мне прямо и откровенно говорило правду.
Склонившись ко мне, Грэхем тихо, с мольбой в голосе проговорил:
– Ну пожалуйста, Люси, согласитесь.
И я бы, наверное, согласилась, или по крайней мере объяснила, что к чему, и потребовала больше не поручать мне роль услужливой горничной в чужой любовной драме, однако вслед за бархатным шепотом доктора мой слух пронзило язвительное шипение:
– Petite chatte, doucerette coquette! Vous avez l’air bien triste, soumis, reveur, mais vous ne l’etes pas: c’est moi qui vous le dis. Sauvage! La flamme a l’ame, l’eclair yeux! [232]
232
Маленькая кошка, сладострастная кокетка! Выглядите грустной, покорной, задумчивой, но на самом деле совсем не такая: это я вам говорю. Дикарка! В душе бушует пламя, в глазах сверкают молнии! (фр.)