Виллет
Шрифт:
– Парня! Ах, шотландец! Папа, а у тебя эдинбургский акцент или абердинский?
– И тот и другой, дорогая. Конечно, есть немного и от Глазго. Именно это помогает мне так хорошо говорить на местном наречии: настоящий шотландец всегда быстро учит франкский.
– Франкский! И опять по-шотландски. Неисправимый горец! Тебе тоже необходимо учиться!
– Что же, Полли, поручаю тебе уговорить мисс Люси взять нас обоих в ученики: тебя научить правильно себя вести, а меня – правильно говорить по-английски.
Мнение, почему-то составленное месье Бассомпьером о «мисс Люси», казалось мне чрезвычайно любопытным. Какие противоречивые свойства мы обнаруживаем в собственном характере, воспринимая его глазами окружающих! Мадам Бек считала меня сухим «синим чулком»; мисс Фэншо видела язвительной, ироничной и даже циничной; мистер Хоум возвел на пьедестал в качестве образцовой учительницы – воплощения
Поскольку я отказалась стать официальной оплачиваемой компаньонкой, хотя и находила общество мисс Бассомпьер приятным и гармоничным, она убедила меня вместе заниматься, чтобы общаться часто и регулярно, а в качестве предмета предложила немецкий язык, который, подобно мне, считала трудным. Мы договорились брать уроки у приглашенной на рю Креси учительницы и, таким образом, каждую неделю проводить вместе несколько заранее определенных часов. Месье Бассомпьер встретил инициативу с одобрением: совместные занятия вполне соответствовали его желанию как можно чаще видеть мадемуазель Минерву Серьезную в обществе горячо любимой дочурки.
Другой судья-самозванец, профессор с рю Фоссет, каким-то тайным шпионским способом обнаружил, что я уже не сижу безвылазно в школе, а ухожу регулярно, в определенные дни и часы, и не смог отказать себе в удовольствии организовать наблюдение. Ходили слухи, что месье Поль Эммануэль вырос среди иезуитов. Я бы с готовностью приняла эту версию, если бы наблюдатель лучше замаскировал маневры. В данном случае возникали сомнения. Трудно было представить более простодушного интригана, более наивного и бесхитростного сплетника. Он имел обыкновение анализировать собственные махинации, тщательно разрабатывать козни, а потом хвастаться, объясняя их достоинства. Однажды утром подошел ко мне и торжественным шепотом заявил, что не спускает с меня глаз, так как считает необходимым исполнить дружеский долг и не может оставить без присмотра. Мои действия в настоящее время казались ему очень сомнительными: он не знал, как следует их понимать, и считал кузину Бек виновной в непоследовательном поведении учительницы ее школы. Разве может особа столь серьезного призвания, как педагогика, общаться с графами и графинями, проводить время в отелях и шато? Я казалась ему абсолютно en l’air [225] , так как, по его наблюдениям, покидала стены пансионата едва ли не шесть дней в неделю.
225
Витающей в облаках (фр.).
– Месье преувеличивает, – ответила я. – Действительно, в последнее время появилась возможность немного разнообразить жизнь, но исключительно в меру необходимости, ни в коем случае не злоупотребляя привилегией.
– Необходимость! Что еще за необходимость? Надеюсь, вы в добром здравии? Необходимо разнообразие, подумать только!
Мне было предложено обратиться к католическим святым и почитать жития. Целомудренные отцы церкви не просили разнообразия.
Не знаю, какое выражение появилось на моем лице во время рассуждений профессора, однако он нашел повод для новых обвинений: на сей раз я была уличена в безрассудстве, светскости и эпикурействе; в стремлении к роскоши и лихорадочной жажде пустой, суетной жизни. Оказалось, что в характере моем нет ни devouement [226] , ни recueillement [227] . Кроме того, в нем отсутствуют такие добродетели, как праведность, вера, самопожертвование и самоунижение. Понимая бесполезность ответа, возражения или оправдания, я молча продолжала проверять тетради.
226
Преданности (фр.).
227
Сосредоточенности (фр.).
Профессор заявил, что не видит во мне ничего христианского: подобно многим протестантам я погрязла в гордыне и своеволии язычества.
Я слегка отвернулась и еще глубже забилась под крыло молчания.
Заскрипев
228
Ругательство, бранное выражение (фр.).
229
Проклятая (фр.).
Нашей преподавательнице немецкого языка, фрейлейн Анне Браун, сердечной женщине лет сорока пяти, наверное, стоило бы жить во времена королевы Елизаветы, так как и на первый, и на второй завтрак она предпочитала пиво и бифштекс. Кроме того, прямая, откровенная немецкая душа испытывала жестокие мучения в условиях, как она говорила, нашей английской сдержанности, хоть мы и старались вести себя как можно сердечнее. Нет, конечно, не хлопали учительницу по плечу, а если и научились целовать в щеку, то спокойно, без громкого взрывного чмоканья. Эти упущения чрезвычайно огорчали и удручали фрейлейн, однако в целом мы прекрасно ладили. Привыкнув обучать иностранных девушек, которые ни за что в жизни не стали бы заниматься самостоятельно, не подумали бы преодолеть трудности с помощью усердия и размышления, она не уставала поражаться нашим успехам – весьма, впрочем, скромным. В ее представлении мы были парой удивительных существ: холодных, гордых и сверхъестественно умных.
Возможно, юная леди и правда отличалась некоторой гордостью и привередливостью: впрочем, обладая природной утонченностью и красотой, она имела право на такие черты, – однако считаю, что приписывать их мне было бы грубой ошибкой. Я никогда не уклонялась от теплого приветствия, в то время как Полина при любой возможности его избегала. В моем оборонительном арсенале не числилось такого оружия, как холодное презрение, а Полина всегда держала его остро отточенным, поэтому любая грубая немецкая шутка немедленно натыкалась на металлический блеск клинка.
Честная фрейлейн Анна в некоторой степени ощущала разницу. Испытывая благоговейный страх перед графиней Бассомпьер – подобием неземной нимфы Ундины, – она обращалась за утешением ко мне, как к существу смертному и более доступному.
Нашей любимой книгой для чтения и перевода стал сборник баллад Шиллера, и Полина скоро научилась прекрасно их читать. Фрейлейн слушала ее с широкой довольной улыбкой и говорила, что голос звучит словно музыка. Переводила графиня также очень хорошо: живым, естественным языком, окрашенным тонким поэтическим чувством. Щеки ее расцветали румянцем, губы трепетали в нежной улыбке, прекрасные глаза то вспыхивали ярким светом, то туманились легкой дымкой. Любимые стихи Полина учила наизусть и часто декламировала, когда мы оставались вдвоем. Особенно ей нравилась «Жалоба девушки»: она с удовольствием повторяла слова, чувствуя в звучании красивую печальную мелодию. Правда, смысл баллады ее не устраивал. Однажды вечером, сидя у камина, графиня пробормотала:
Du Heilige, rufe dein Kid zuruck, Ich habe genossen dasirdische Gluck, Ich habe gelebt und geliebet! [230]– Отжила, отлюбила, – повторила Полина. – Разве в этом заключена вершина земного счастья, смысл жизни – в любви? Не думаю. Любовь может принести глубокое несчастье, оказаться пустой тратой времени и бесплодным мучением. Если бы Шиллер сказал «была любима», то надежнее приблизился бы к правде. Люси, разве быть любимой не лучше, чем любить?
230