Виллет
Шрифт:
– Если у вас есть послание к людям, вернитесь и передайте его.
Ответа не последовало.
В этот раз рядом не оказалось доктора Джона, чтобы попросить помощи; не оказалось никого, чтобы можно было бы шепнуть: «Я опять видела монахиню».
Полина Мэри часто приглашала меня на рю Креси. В прежние времена, в Бреттоне, хотя она и не проявляла особой привязанности, мое присутствие стало для нее чем-то вроде неосознанной необходимости. Стоило мне уйти в свою комнату, как она тут же бежала следом, приоткрывала дверь, заглядывала и безапелляционным тоном приказывала: «Спускайтесь. Почему сидите здесь одна? Пора вернуться в гостиную!»
В том же духе юная леди командовала и сейчас: «Оставьте
Мистер Хоум действительно предлагал сумму, в три раза превышающую мое нынешнее жалованье, если соглашусь занять место бонны при его дочери, но я отказалась, и думаю, что отказалась бы, даже если бы была еще беднее, обладала куда более скудными возможностями и жалкими видами на будущее, потому что не испытывала стремления участвовать в чужой жизни. Я умела учить, умела давать уроки, но служить то ли частной гувернанткой, то ли компаньонкой не могла. Вместо того чтобы занять подобную должность в богатом доме, скорее согласилась бы работать горничной: купила бы пару плотных перчаток и принялась подметать лестницы и спальни, чистить камины и мыть окна – в покое и независимости. Чем служить компаньонкой, лучше штопать рубашки и голодать. Я не видела себя в роли тени блестящей мисс Бассомпьер. Часто натура склоняла меня к уединению и застенчивости: нрав мой отличался скромностью, – но незаметность и пассивность требовали доброй воли – такой, чтобы прочно удерживала за учительским столом среди теперь уже привычных учениц первого класса школы мадам Бек. Эта воля помогала оставаться в одиночестве – будь то в постели в общей спальне или в саду, на скамейке, которая уже стала называться моей. Данные природой и развитые трудом способности и умения не обладали свойством гибкости и податливости, не могли превратиться в оправу любой драгоценности, фон любой красоты, придаток любого величия христианского мира. Не сближаясь, мы с мадам Бек отлично друг друга понимали. Я не стала ни ее компаньонкой, ни гувернанткой ее детей. Она сохранила мне свободу, не привязав ни к себе самой, ни даже к своим интересам. Однажды, когда болезнь близкой родственницы заставила ее на две недели покинуть школу, она вернулась в тревоге за судьбу своего детища и с удивлением обнаружила, что все по-прежнему шло по раз и навсегда заведенному порядку, без нарушений и явной безответственности. В знак признательности за преданность она сделала подарок каждой из учительниц, а ко мне явилась в полночь и заявила, что подарка не приготовила, откровенно пояснив: «Благодарность за верность необходима таким, как Сен-Пьер. Если же я попытаюсь отблагодарить вас, то между нами возникнет непонимание, а возможно, и холодность. Могу, однако, сделать для вас кое-что приятное: оставить наедине со свободой: c’est-ce que je ferai» [224] .
224
Именно это и сделаю (фр.).
Мадам Бек сдержала слово и с этого момента устранила все оковы, даже самые мелкие. Таким образом, я получила удовольствие добровольного соблюдения правил, радость удвоенной работы и удвоенного усердия в отношении учениц своего класса.
Что же касается Полины Мэри де Бассомпьер, то я с удовольствием ее навещала, хотя и не соглашалась жить в непосредственной близости. Скоро эти визиты убедили меня в том, что – даже временное и добровольное – мое присутствие ненадолго останется для нее необходимым. Однако месье Бассомпьер оставался глухим к важному предположению, слепым к возможности. Подобно своевольному ребенку, он отказывался замечать признаки, симптомы, начальные проявления процесса, который не смог бы одобрить на заключительной стадии.
Я пыталась понять, насколько искренне граф принимал то, что происходило у него на глазах.
С каждым из нас она держалась по-разному. С отцом по-прежнему вела себя по-детски: нежно, игриво и весело. В общении со мной выглядела серьезной и настолько женственной, насколько позволяли чувства и мысли. С миссис Бреттон оставалась послушной и доверчивой, но не открытой. С Грэхемом была застенчивой, подчас даже слишком, временами старалась казаться холодной, а порой пыталась отстраниться. Звук его шагов заставлял ее вздрагивать, появление в комнате повергало в молчание. Когда он к ней обращался, ответам недоставало свободы. Когда уходил, она испытывала раздражение и недовольство собой. Даже граф заметил эту особенность:
– Моя маленькая Полли, ты ведешь слишком замкнутую жизнь. Если вырастешь такой стеснительной, то вряд ли легко найдешь свое место в обществе. С доктором Бреттоном держишься как чужая. Почему? Разве забыла, что в детстве питала к нему самые теплые чувства?
– Ты прав, папа, – подтвердила мисс Бассомпьер своим суховатым, но все же милым и простым тоном.
– Разве теперь он тебе не нравится? Что нужно сделать, чтобы это исправить?
– Ничего. Он мне немного нравится, но мы отдалились друг от друга.
– Значит, уничтожь возникшее расстояние, Полли. Не стесняйся и говори свободно, как ты умеешь.
– Доктор Бреттон и сам мало говорит. Может, боится меня? Как ты думаешь, папа?
– Какой же мужчина не испугается такой суровой молчаливой леди?
– Тогда скажи ему, чтобы не обращал на это внимания, объясни, что таков мой характер и никакого умысла здесь нет.
– Характер, маленькая болтушка? Да ничего подобного – просто каприз!
– Хорошо, папа. Постараюсь исправиться.
На следующий день я наблюдала за попыткой юной леди с очаровательной грацией любезно побеседовать с доктором Бреттоном на светские темы. Неожиданная разговорчивость мисс Бассомпьер вызвала на лице гостя умиротворение. Внимательно ее выслушав, он ответил так мягко и нежно, словно в воздухе висела тонкая паутинка счастья, которую ничего не стоило повредить слишком глубоким дыханием. Невозможно отрицать, что робкая, но искренняя попытка завязать дружбу была очень трогательной.
После ухода доктора Полина подошла к креслу отца.
– Доволен, папа? Я вела себя правильно?
– Моя Полли держалась как королева. Если процесс совершенствования продолжится, скоро начну ею гордиться. Через некоторое время увидим, с каким спокойным, величавым достоинством она принимает моих гостей. Нам с мисс Люси придется отточить свои манеры, чтобы не оказаться в тени. И все же, дорогая, иногда в твоей речи появляется легкая дрожь, запинки и даже шепелявость, как будто тебе все еще шесть лет.
– Нет, папа! – возмущенно возразила девушка. – Не может быть!
– Что же, пусть мисс Люси нас рассудит. Разве, отвечая на вопрос доктора Бреттона, видела ли она дворец князя Буа л'Этанга, Полли не сказала, что была там «нешколько раж»?
– Папа, ты надо мной смеешься! Я давно уже произношу все звуки так же чисто, как ты. Но признайся: ты заставляешь меня проявлять особую вежливость к доктору Бреттону, потому что он тебе очень нравится?
– Несомненно. Ценю его как давнего знакомого. Кроме того, он прекрасный сын, добрый человек и отличный специалист. Так что есть за что похвалить парня.