Виллет
Шрифт:
Значит, заговорщики хотят, чтобы богатая невеста вышла замуж за одного из их послушников. Жизненно важный вопрос: за кого именно?
Теперь я искренне радовалась, что подмешанное в сладкий напиток снадобье наполнило организм энергией, сделавшей спальню и постель нестерпимыми. Всю свою жизнь я стремилась узнавать полную, чистую правду; не боялась проникнуть в храм безжалостной богини, поднять покрывало и встретить жестокий взгляд. О, величайшее из всех божеств! Твое скрытое лицо часто лишает нас мужества коварной неопределенностью. Но покажи нам ясные очертания, открой четкие, ясные в ужасной искренности линии. Мы застынем в невыразимом ужасе, однако вместе с этим ужасом вдохнем воздух великой истины. Пусть наши сердца содрогнутся, мы все равно почерпнем силу: увидеть и узнать худшее означает лишить страх главного преимущества.
С появлением
– La petite va m’aider – n’est-се pas? [348] – уточнил он и без промедления получил ответ:
– Mais oui, je vous aiderai de tout mon coeur. Vous ferez de moi tout ce que vous voudrez, mon parrain [349] .
Любезный крестный взял руку девушки и благодарно поднес к губам. Став свидетелем нежной сцены, белокурый тевтонец Генрих Мюллер помрачнел, как будто в раздражении, и даже ворчливо произнес несколько слов, после чего месье Эммануэль рассмеялся ему в лицо и с жестокостью победителя обнял подопечную.
348
Малышка мне поможет, не так ли? (фр.)
349
Конечно, помогу от всего сердца. Делайте со мной все, что хотите, крестный (фр.).
Той ночью месье вообще выглядел очень веселым. Казалось, предстоящее испытание ничуть его не тревожит. Конечно, он сразу стал центром компании: возможно, слегка деспотичным, стремившимся к лидерству в веселье точно так же, как в работе, – и каждую минуту неоспоримо доказывал собственное право на это. Именно ему принадлежали самые остроумные реплики, самые забавные анекдоты, самые милые шутки. Как всегда чрезвычайно активный, он успевал уделить внимание всем, но я отлично видела, кто пользуется его предпочтением, видела, у чьих ног он устраивается на траве, кого заботливо укутывает от ночной прохлады, лелеет и бережет как зеницу ока.
Многочисленные намеки и остроты помогли понять, что, в то время как месье Поль будет беззаветно трудиться на благо друзей в чужих землях, эти самые преисполненные благодарности друзья сохранят для него оставленное в Европе сокровище. Пусть только привезет богатства Индии, и взамен получит молодую невесту и богатое наследство. А что касается священного обета, клятвы верности, то цветущее, полное жизни настоящее победило прошлое, и монахиня наконец обрела истинное погребение.
Так должно быть. Откровение действительно явилось. Предчувствие не обмануло. Некоторые предчувствия никогда не обманывают. Это я сделала неправильный вывод: не поняв истинного смысла предсказания, решила, что оно обещает видение, когда на самом деле речь шла о реальности.
Я могла бы дольше размышлять обо всем, что увидела, могла бы оставить время для дальнейших наблюдений и выводов. Возможно, кто-то счел бы предположение сомнительным, а доказательство недостаточным. Некоторые неспешные скептики продолжили бы кропотливое исследование, прежде чем принять возможность брака между бедным и самоотверженным сорокалетним мужчиной и его богатой восемнадцатилетней крестницей, однако я далека от подобных уступок и оговорок, далека от временного уклонения от правды, от трусливого бегства от ужаса перед явным, очевидным фактом, от слабовольного нежелания подчиниться власти могучего суверена, от хитрого, обманчивого сопротивления непобедимой силе правды.
Нет. Я поспешила принять
Не оставалось ничего иного, кроме как унести новообретенное сокровище в спальню, положить в свою постель и подумать, что с ним делать дальше. Театральное действо еще не закончилось. Можно было подождать и понаблюдать, что последует за сценой под деревьями, за ночными ухаживаниями в парке. Даже если бы перед моими глазами не разыгралась наглядная демонстрация любви, воображение действовало так щедро и активно, что без труда представило бы самые впечатляющие черты, придало бы картине жизнь и яркие краски страсти. Но я не захотела взглянуть, твердо решив, что не пойду против собственной натуры. К тому же что-то так отчаянно грызло меня изнутри, так безжалостно и болезненно терзало хищным клювом и когтями, что справиться с болью можно было только в полном одиночестве. Думаю, что прежде я ни разу не испытывала ревности. Она ничем не напоминала переживания, связанные с отношениями доктора Джона и Полины. Тогда, даже стараясь закрыть глаза и уши, запрещая себе думать, я все равно находила в их любви прелесть и очарование, а сейчас почувствовала себя глубоко оскорбленной. Любовь, рожденная красотой, не могла стать моей, меня с ней ничто не связывало. Я не отваживалась на нее посягнуть. Меня привлекала иная любовь, та, которая застенчиво проникает в душу после долгого знакомства, проходит испытание болью, скрепляется постоянством, обогащается чистой примесью преданности, подвергается испытаниям интеллекта и в конце концов достигает безупречной полноты. Эта любовь смеется над страстью с ее безумными вспышками и внезапными охлаждениями. Такой любви жаждало мое сердце, не позволяя равнодушно созерцать ее развитие или разрушение.
Я отвернулась от холма под деревьями и от расположившейся на траве веселой компании. Полночь давно миновала, концерт закончился, толпа поредела. В общем потоке я пошла к выходу, а покинув сияющий парк и по-прежнему хорошо освещенный Верхний город (казалось, в Виллете настала белая ночь), направилась в темные кварталы.
Впрочем, о темноте говорить не приходится, потому что ненужная в парке луна здесь снова заявила о себе серебряным сиянием чистого, высоко парящего диска. Музыка и праздничное веселье, яркий свет фонарей на время затмили ее величие, однако сейчас оно вернулось – триумфально, хотя и молчаливо, – но фонари не выдерживали соперничества: луна царствовала подобно белой судьбе. Барабан, труба и охотничий рог отзвучали и канули в небытие, однако своими бледными лучами луна чертила на небе и земле вечные слова. С помощью звезд она утверждала неоспоримую правду. Так мне казалось. Ночное небо поддерживало ее господство и утверждало победу собственным медленным прогрессом – тем неумолимым поступательным движением, которое было, есть и будет от вечности до вечности.
Тускло освещенные масляными фонарями улицы очень спокойны: они нравятся мне своей скромностью и тишиной. Время от времени проходят направляющиеся домой горожане, однако эти компании пешеходов создают мало шума и быстро скрываются из виду. Такой Виллет мне очень нравится; возвращаться под крышу не хочется, однако я намерена благополучно завершить странное приключение и лечь в постель до того, как домой вернется мадам Бек.
Только одна улица отделяет меня от рю Фоссет. Едва я ступила на тротуар, глубокую тишину квартала нарушил грохот колес экипажа, который явно ехал сюда, причем очень быстро. Улица узкая, и я постаралась держаться ближе к домам. Экипаж пронесся мимо, но что это? В окне мелькнуло что-то белое, будто чья-то рука помахала платком. Это сигнал мне? Меня заметили? Но кто же мог меня узнать? Экипаж не принадлежит ни месье Бассомпьеру, ни миссис Бреттон; к тому же отель «Креси» и Терраса расположены в иной части города. Но гадать некогда: надо спешить домой.