Виллет
Шрифт:
Сотни молитв, которыми мы утомляем Небеса, не приносят исполнения желаний. Лишь однажды за всю жизнь на наши колени падает золотой плод – щедрый дар мироздания.
Месье Эммануэль был одет так, как будто собирался немедленно отправиться в далекое путешествие: в сюртук с бархатными отворотами и обшлагами. Я решила, что он готов подняться на корабль, хотя знала, что до отправления судна еще целых два дня. Выглядел он бодрым и жизнерадостным, добрым и благожелательным, шагал так энергично, что уже в следующую секунду оказался возле меня, излучая дружелюбие. Должно быть, предсвадебное настроение вселило в его душу особую радость жизни. В любом случае встретить сияние солнца грозной тучей я не смогла.
Конечно, разговор предстоял короткий: профессор всего лишь повторит те слова, с которыми обратился к каждой из учениц, на минуту задержит мою ладонь в своей, в первый, последний и единственный раз прикоснется к щеке губами, и все. Последует окончательное прощание, а за ним наступит расставание – бескрайний океан, который я не смогу преодолеть, чтобы соединиться с тем, кто дорог. А он больше не обернется, чтобы вспомнить меня.
Одной рукой месье Поль сжал мою ладонь, другой сбросил за спину шляпу и, с сияющей улыбкой заглянув в лицо, беззвучно пробормотал нечто похожее на шепот матери, чье дитя внезапно изменилось из-за болезни или страданий.
– Поль, Поль! – послышался торопливый женский голос. – Поль, сейчас же пройдите в гостиную. Мне нужно многое вам сказать. Разговор займет весь день. Виктор и Жозеф тоже вас ждут. Поль, идите к друзьям!
Ведомая бдительностью или непостижимым инстинктом, мадам Бек почти втиснулась между мной и месье Эммануэлем и повторила, царапая меня острым, как стальной клинок, взглядом:
– Пойдемте, Поль!
Я решила, что он сдастся, подчинится, и в нестерпимо болезненном отчаянии воскликнула:
– Сердце сейчас разорвется!
То, что я испытывала, действительно напоминало разрыв сердца, однако в этот миг открылся новый канал: одно дыхание месье Поля, быстрый шепот: «Доверься мне!» – сбросил груз и дал выход глубоко спрятанным чувствам. С судорожными рыданиями, бурными всхлипами, ледяным ознобом, но все же с облегчением я заплакала.
– Доверьте ее моим заботам. Это кризис. Дам успокоительное средство, и все пройдет, – невозмутимо распорядилась мадам Бек.
Довериться ей и ее успокоительному средству означало то же самое, что довериться отравительнице и ее чаше. Поэтому, когда месье Поль хрипло и отрывисто произнес: «Lassez-moi!» [351] , в грубом звуке послышалась странная, дикая, но дарующая жизнь музыка.
351
Оставьте меня! (фр.)
– Оставьте меня! – повторил месье Эммануэль с искаженным гневом лицом и трепещущими ноздрями.
– Это никуда не годится! – сурово заявила мадам Бек, но родственник отреагировал еще суровее:
– Sortez d’ici! [352]
– Придется послать за отцом Силасом. Немедленно, – пригрозила мадам.
– Femme! [353] – вышел из себя профессор и пронзительно воскликнул: – Femme! Sortez a l’instant! [354]
352
Уйдите
353
Женщина! (фр.)
354
Удалитесь немедленно! (фр.)
Таким, в ярости, я любила его с не испытанной прежде страстью.
– Вы поступаете плохо, – не унималась мадам, – предосудительно с точки зрения уравновешенных, здравомыслящих людей. Впрочем, что еще ждать от человека столь ненадежного, неустойчивого темперамента – вы импульсивны, неразумны, непоследовательны.
– Вы еще не знаете, сколько во мне твердости и решительности, – возразил месье Поль, – но скоро поймете, обстоятельства подскажут. Модеста, проявите каплю сочувствия и жалости. Будьте женщиной, в конце концов! Посмотрите в это несчастное лицо и смягчитесь. Вам известно, что я верный, надежный друг; несмотря на постоянные насмешки, вы глубоко уверены в моей преданности. Я без труда принес себя в жертву, однако сердце мое страдает от печального зрелища. Позвольте же получить ему и дать утешение: уйдите!
В этот раз слово прозвучало с такой горькой и повелительной интонацией, что, казалось, подчиниться должна была даже мадам Бек, однако она продолжала стоять словно каменное изваяние и смотреть все тем же неумолимым, жестким взглядом. Даже разомкнула губы, чтобы сказать что-то еще, и сказала бы, если бы в этот миг лицо месье Поля не вспыхнуло новым гневом. Не знаю, что именно он сделал: движение выглядело вовсе не грубым, а, напротив, необыкновенно галантным. Почти не прикоснувшись к даме, профессор просто подал руку, однако, словно подхваченная ветром, та моментально выбежала из комнаты. Дверь тут же закрылась.
Настроение мгновенно изменилось. Месье Поль с улыбкой велел мне вытереть глаза и терпеливо, лишь изредка бросая утешительные слова, дождался, пока стихнут рыдания. Вскоре я снова сидела рядом с ним, владея собой: не в отчаянии и пока еще не в одиночестве, не лишенная любви и надежды, не уставшая от жизни и не призывавшая смерть.
– Потеря друга привела вас в отчаяние? – спросил профессор.
– Меня убивало забвение, месье, – ответила я. – Все эти ужасные дни я не слышала от вас ни единого слова и страдала от опасения, что уедете, не попрощавшись!
– Должен ли я повторить то, что сказал Модесте Бек? Вы меня не знаете? Должен ли проявить и доказать свой характер? Вам нужно свидетельство верной дружбы? Без твердой уверенности ваша ладонь не останется в моей ладони, а ваша рука не коснется моего плеча, как надежной опоры? Отлично. Доказательство готово. Я пришел, чтобы оправдаться.
– Говорите что угодно: объясняйте, доказывайте, – теперь я уже могу слушать.
– Тогда прежде всего придется преодолеть вместе со мной немалое расстояние. Я пришел специально, чтобы забрать вас отсюда.
Без единого вопроса, сомнения или тени возражения я снова надела и завязала шляпу.
Месье Эммануэль повел меня по бульварам: несколько раз мы останавливались, садились на расставленные в тени лип скамейки. Он не спрашивал, устала ли я: просто смотрел и делал выводы.
– Какие ужасные дни! – повторил сказанное мной профессор, копируя мои интонации и акцент, словно хотел дать понять, что, как бы хорошо я ни писала на его языке, говорить безупречно никогда не научусь. – Все эти ужасные дни я ни на миг о вас не забывал. Преданные женщины ошибаются, считая себя единственными верными созданиями на свете. До недавнего времени я и сам не смел надеяться, что внушу кому-то глубокое постоянное чувство, но… взгляните на меня.