Виллет
Шрифт:
– Давно пора спать, – наконец заявила мадам Бек. – Распорядок возмутительно нарушен.
Ответа не последовало, ходить я не перестала, и тогда она преградила мне путь, стараясь говорить мягко:
– Убедительно прошу успокоиться, мисс, и позвольте проводить вас в спальню:
– Нет! – возразила я. – Ни вы, ни кто-либо другой не убедит меня лечь в постель.
– Готон согрела вашу кровать: до сих пор на ней сидит, – так что уложит вас и даст успокоительного.
– Мадам, под вашим спокойствием и внешним приличием скрывается сластолюбие. Согрейте собственную постель, примите успокоительное средство, съешьте что-нибудь вкусное, выпейте любой пряный и сладкий напиток – все, что угодно. Если испытываете горе и разочарование – наверное, так и есть… нет,
– Вынуждена кого-то к вам прислать, мисс. Пусть это будет Готон.
– Не делайте этого и сами поскорее уйдите. Не трогайте меня, не вмешивайтесь в мою жизнь! О, мадам! Рука ваша холодна и ядовита. Вы парализуете и отравляете.
– Что такого я сделала, мисс? Вы не имеете права выйти замуж за Поля, а он не может жениться.
– Собака на сене! – воскликнула я, поскольку знала, что она втайне желает кузена и всегда желала: называла его невыносимым, бранила за набожность, не любила, но все равно хотела выйти за него замуж, чтобы приковать к собственным интересам.
Я глубоко проникла в тайну мадам – сама не знаю как: путем интуиции или неизвестно откуда явившегося прозрения: она непременно начнет соперничать с каждой женщиной, которую не считает хуже себя. И вот сейчас, когда на пути встала я, она вступила в непримиримое соперничество со мной – пусть тайное, тщательно скрываемое безупречным поведением, неведомое никому, кроме нее самой и меня.
Пару минут я стояла над мадам, ощущая полноту власти, так как в состоянии, подобном нынешнему, в восприятии столь остром, как в этот момент, ее обычный маскарадный костюм – маска и домино – казались прозрачными и не скрывали существа бессердечного, эгоистичного и подлого. Мадам Бек спокойно отошла в сторону и негромко, хотя крайне неприязненно, заявила, что, если я не желаю лечь в постель, она вынуждена с неохотой меня покинуть, что и сделала немедленно – возможно, с большей радостью, чем та, которую испытала я, созерцая ее уход.
Это была единственная правдивая, проливающая свет истины стычка между мной и мадам Бек: короткая ночная сцена больше ни разу не повторялась. Ее манеры ничуть не изменились. Мести за свое поведение я не ощутила. Не знаю, стала ли директриса еще больше ненавидеть меня за утрату безупречности, но, думаю, сдерживала порывы тайной философией сильного ума и умела забывать все, что доставляло неудобства.
Ночь прошла, как проходит любая другая – даже беззвездная перед смертью. Около шести, за несколько минут до возвестившего общий подъем удара колокола, я вышла во двор и умылась свежей, холодной колодезной водой, а возвращаясь через холл, увидела свое отражение в зеркале и ужаснулась: губы и щеки побелели от слез, глаза покраснели и стали стеклянными, веки распухли и потемнели.
Встретившись с остальными, я вдруг поняла, что приковала к себе внимание, сердце открылось, я сама себя выдала. Казалось отвратительно бесспорным, что даже самые маленькие из учениц догадываются о причине отчаяния, столь очевидного.
Подошла Изабель – та самая малышка, которую я когда-то нянчила во время болезни (неужели станет насмехаться?) и проговорила, засунув палец в рот и глядя с глупой задумчивостью, которая в эту минуту показалась прекраснее любого, пусть даже самого острого, ума:
– Que vous etes pale! Vous etes donc bien malade, Mademoiselle! [341]
Изабель недолго оставалась одинокой в демонстрации неведения. До конца дня я успела проникнуться благодарностью ко всем обитательницам дома. Выяснилось, что счастливое большинство имеет иные занятия, кроме обсуждения чужих чувств и пересказа сплетен. Кто желает, вполне способен руководствоваться собственным суждением и оставаться собственным тайным властителем. В течение дня я получила множество доказательств того, что не только причина нынешнего состояния сохранилась в тайне, но и все личные переживания последних шести месяцев по-прежнему принадлежали мне одной. Никто не заподозрил
341
Как вы бледны! Должно быть, очень больны, мадемуазель! (фр.)
Но какая телесная болезнь могла сравниться с этим страданием: с уверенностью, что он уехал, не простившись, с жестоким убеждением, что судьба и преследование жестоких фурий – женской ревности и лицемерия священника – больше не позволят его увидеть? Удивительно ли, что второй вечер застал меня все в том же состоянии горя и отчаяния, в безутешном одиночестве шагающей по темному классу?
Мадам Бек больше не осмелилась ко мне подойти, чтобы убедить лечь спать, но прислала дипломатическую миссию в лице Джиневры Фэншо. Трудно представить исполнительницу, более подходящую для подобной роли.
– Голова очень болит? – первым делом осведомилась Джиневра, поскольку, как и все остальные, считала, что причина моей невероятной бледности и неукротимого беспокойства заключается в невыносимой головной боли.
Вопрос вызвал желание бежать куда глаза глядят – лишь бы подальше. Последовавшие жалобы на собственную головную боль успешно завершили визит, и я поднялась в спальню, легла в кровать – холодную, жесткую, населенную вездесущими скорпионами, – но не успела пролежать и пяти минут, как явилась следующая посланница. Готон принесла какое-то питье, и, страдая от жажды, я с готовностью приняла заботу. Жидкость оказалась сладкой, но с заметным привкусом лекарства.
– Мадам говорит, что это поможет вам уснуть, Шу-шу, – пояснила добрая женщина, забирая пустую кружку.
Ах, значит, прописано успокоительное средство. На самом же деле, чтобы утихомирить хотя бы на ночь, мне дали крепкий раствор опиума.
Дом уснул. В большой тихой комнате горел ночник. Сон быстро опускался на подушки и легко подчинял своему владычеству не знавшие боли головы и сердца, однако миновал безутешных.
Лекарство подействовало быстро. Не знаю, превысила или занизила мадам дозировку, однако результат оказался противоположным тому, на который она рассчитывала. Вместо ступора пришло возбуждение, а следом явилась новая мысль, новая причудливая мечта. Все способности услышали сигнал к сбору: запели рожки, трубы сыграли несвоевременный призыв. Воображение пробудилось и дерзко, бесстрашно восстало, с презрением взглянув на материальную оболочку, настойчиво потребовало:
«Вставай! Сегодня ночью командовать буду я, а тебе придется подчиняться. Посмотри, какая ночь! Разве можно лежать в постели?»
Я послушно подняла тяжелую ставню на ближайшем окне и увидела царствующую в глубоком спокойном небе величественную луну.
Мрак, теснота, тягостная духота спальни невыносимо давили. Воспаленное воображение приказало покинуть жалкую нору и последовать за ним в росистую прохладу, в свежесть простора, открыв странную картину полночного Виллета. Особенно манил парк: летний парк с длинными, тихими, пустынными, безопасными аллеями. Среди этих аллей прятался обширный каменный фонтан, возле которого я любила стоять: скрытый в тени деревьев, полный прохладной воды, прозрачный, с зеленым лиственным мягким дном. Что из того? Ворота парка закрыты, заперты на замок и охраняются сторожами. Войти туда нельзя.