Виллет
Шрифт:
Классы находились в другом здании и отделялись от жилого корпуса холлом. Несмотря на значительное расстояние и пустое пространство, я услышала, как одновременно поднялось целое отделение.
– Они закончили работу, – пояснила мадам Бек.
Действительно время подошло, но что означал этот краткий шум и почему его сменила тишина?
– Подождите, мадам: пойду посмотрю, в чем там дело.
Я отложила перо и вышла, но директриса не пожелала оставаться в одиночестве и, не в силах меня задержать, словно тень отправилась следом. На последней ступеньке лестницы я обернулась:
– Вы тоже идете?
– Да, –
Как я и предположила, это пришел месье Поль Эммануэль: войдя в первый класс, я сразу увидела его. Не сомневаюсь: было сделано все, чтобы его не впустить, – но он все-таки пришел.
Девочки стояли полукругом, а профессор медленно шагал вдоль шеренги, прощаясь с каждой, пожимая руки, легонько прикасаясь губами к щекам. Местный обычай допускал подобную церемонию при особенно значимом, особенно торжественном прощании.
Я не могла вынести бесстыдное преследование мадам Бек. Шея и плечи мои пылали от ненавистного дыхания, и с каждым мгновением становилось все хуже.
Он приближался. Полукруг почти завершился. Вот он подошел к последней ученице и обернулся, но мадам внезапно оказалась впереди: выскочила, увеличилась в размерах, распахнула шаль и закрыла меня собой. Я исчезла из виду. Зная мою слабость и неуверенность, она вполне могла оценить степень морального паралича и абсолютного бессилия, способного поразить жертву в критический момент, поэтому бросилась к родственнику, начала что-то громко и настойчиво говорить, завладела вниманием и подтолкнула к двери – к той самой стеклянной двери, которая открывалась в сад. Мне показалось, что месье Поль оглянулся. Если бы глаза наши встретилась, мужество пришло бы на помощь чувству, и тогда, возможно, последовало бы резкое движение, появилась надежда на спасение, но в этот миг полукруг разрушился, ученицы собрались в группы, и я затерялась среди тридцати более внушительных фигур. Мадам прекрасно исполнила задуманное: увела его, не позволив меня увидеть, – а он решил, что я не пришла проститься. Часы пробили пять. Колокол громко оповестил об окончании занятий. Ученицы разошлись, класс опустел.
Некоторое время я провела в одиночестве, в полной темноте и почти безумном отчаянии: в невыразимом горе невыносимой потери. Что делать? О, что же делать, когда надежду всей жизни с корнем вырвали из разбитого, поруганного сердца?
Не знаю, что бы со мной случилось, если бы самая маленькая из девочек не проникла в кипящий, хотя и невидимый кратер вулкана и своей наивной простотой не разрушила стену отчаяния.
– Мадемуазель, – пролепетал тонкий голосок, – я должна передать вам вот это. Месье Поль велел обыскать весь дом, от чердака до подвала, найти вас и вручить лично в руки.
Малышка протянула записку, и на мои колени словно опустился голубь с оливковой веточкой в клюве. Ни адреса, ни имени на послании не было.
«Я не собирался прощаться с вами вместе с остальными: надеялся увидеть вас в классе, – но меня постигло глубокое разочарование. Разговор пришлось отложить, но будьте готовы: прежде чем я поднимусь на палубу, мы должны с вами встретиться и поговорить наедине. Мгновения сочтены и в настоящее время мне не принадлежат. К тому же есть личное дело, о котором никому не могу сказать – даже вам.
Быть
Ответа не было. И все же я ощутила каплю мужества и каплю утешения: показалось, что бесценное сердце бьется в унисон с моим.
Я ждала своего воина. Аполлион явился, волоча за собой ад. Думаю, если бы вечность задумала причинить мучения, то не использовала бы ни огненную дыбу, ни безысходное отчаяние. Скорее всего, в один из бесконечных, не ведающих восхода и заката дней в подземное царство спустился бы ангел, постоял в сиянии, улыбнулся, изрек пророчество условного прощения, вселил сомнительную надежду на грядущее блаженство – не сейчас, а в какой-то неведомый день, – явил величие и безмерность своего обещания, а потом возвысился, превратился в звезду и исчез в небесном просторе, оставив после себя напряженное ожидание – дар страшнее отчаяния.
Весь вечер я ждала, доверившись оливковой ветви, но даже в надежде не переставая испытывать жестокий страх. Давящий, холодный, липкий, он неизменно служил спутником редко ошибавшегося дурного предчувствия. Первые часы тянулись медленно и долго, а потом стрелки на циферблате помчались, словно обрывки туч перед бурей.
Время летело стремительно. Долгий жаркий летний день сгорел так же быстро, как горит в камине рождественское полено. Алый закатный свет погас, и я осталась среди прохладных голубых теней, над бледными пепельными проблесками вечера.
Молитва закончилась, пришло время ложиться спать, и все в доме стихло, однако я по-прежнему сидела в темном первом классе, пренебрегая правилами, которых прежде никогда не нарушала.
Не могу сказать, сколько раз смерила пространство шагами: должно быть, многие часы ходила из конца в конец, проложив собственный маршрут, машинально огибая скамейки и столы, а потом, убедившись, что все в доме уже спят и ничего не слышат, наконец-то заплакала. Доверившись ночи, положившись на одиночество, перестала скрывать слезы и сдерживать рыдания. Страдания переполнили сердце и вырвались на свободу. Но какое горе могло сохранить святость в этом доме?
В начале двенадцатого – для школы на рю Фоссет время очень позднее – дверь тихо, но совсем не воровато, а, напротив, вполне уверенно открылась, и в лунный свет вторгся луч лампы. Мадам Бек вошла с тем же нерушимым самообладанием, с каким являлась в обычный час по заурядному делу, но вместо того, чтобы сразу обратиться ко мне, направилась к своему столу, достала из кармана ключи и сделала вид, будто что-то ищет в ящиках. Представление тянулось долго, а выглядела она слишком спокойной, чтобы в это можно было поверить: мое состояние с трудом допускало фальшь. В отчаянии я уже два часа назад забыла о привычном уважении и страхе: обычно покорная прикосновению и слову, сейчас не стерпела бы ни хомута, ни узды, ни понукания.