Вилла Пратьяхара
Шрифт:
— Иди туда, — кивает мне хозяин на моток веревки на носу.
Я сажусь, поджав под себя ноги. Мне передают мой полиэтиленовый мешок с поклажей. Это все, что у меня есть в новой жизни. Солнце встает выше, теперь между ним и морем появилась голубая полоска утреннего неба. У меня пока нет ничего, кроме далеко не новой зубной щетки Арно и еще пары таких же предметов. Забавно, нет даже имени. Меня «не посчитали», меня словно вообще нет в человеческих рядах. Временно выбыла. На неделю, пока я доберусь до Себастьяна. Или на четыреста лет до следующего рождения. Жизнь на мосту. Мост рухнул, на нем должна была быть я, но странным образом, я оказалась на другом краю пропасти. Может быть, вспышкой мелькает у меня в голове, это все-таки
Таец сует мне тарелку с остывшим рисом. Судя по всему, своим собственным ужином. Я благодарно качаю головой, отклоняя его руку и похлопывая по мешку у себя на коленях, мол, спасибо, капункап, у меня есть бутерброды.
Замешкавшись на миг, не зная, как бы еще меня подбодрить, таец все-таки отходит к дощатой рубке. Мальчишки сдувают мою лодку и, смяв ее (все пригодится в хозяйстве), кидают рядом со мной. Протяжно ревет, просыпаясь, мотор. Я последний раз оглядываюсь на берег. Различить Арно с такого расстояния мне уже не удается. Зато отчетливо белеет на скале белоснежный прямоугольник моего дома. Дальше, за «Пиратским баром», выпрыгнув из-за мыса, к берегу направляется лодка-такси, груженая еще незагорелым народом. Наверное, новый заезд к Лучано. Нет, я все еще в этой жизни, хотя зачем она мне после того, что я минуты назад пережила, уже непонятно. Что еще я могу понять, красивее, сильнее и счастливее того, чему научило меня солнце?
Господи, пугаюсь я вдруг, что будет, если я все это забуду? Я должна это записать, это кажется мне настолько важным, что если разум сыграет надо мной шутку и сотрет все из памяти, то моя жизнь сложится как-то по-другому, возможно, опять превратится из кареты в тыкву. Где мой блокнот?
Раскрыв его посредине, я хватаюсь за карандаш и начинаю судорожно строчить кривые вереницы слов, будто пьяных от счастья, укачанных на волнах набирающего скорость и направляющегося к неизвестным мне берегам, баркаса.
Солнце встает все выше и выше, освещая узкую полоску пляжа и играя зайчиками в стеклах моей брошенной и ненужной мне больше «Виллы Пратьяхары». Арно был прав, какое нелепое название для дома!
Эпилог
На потолке чистенького, по-канцелярски безличного кабинета, напрочь игнорируя последние лучи заходящего апрельского солнца, уже битый час противно жужжали галогеновые лампы. За столом, спиной к окну сидел худой и прилизанный работник. Его руки нервно бегали по бумагам, бессмысленно открывая и тут же закрывая папки, никак не относящиеся к делу. Так же хаотично бегали по голым неуютным стенам и его светлые, почти бесцветные глаза.
— Ну я же вам повторяю, разыгрался шторм, даже не шторм, а целое цунами. Тридцать тысяч погибших и пропавших без вести, сотни затонувших кораблей. Поиски, разумеется, все еще ведутся, но вы же сами должны понимать. Ну что они там найдут? Кого на берег вынесло, того уже вынесло, а кого не нашли… — работник развел руками и незаметно зевнул.
— Но судно, этот лайнер, на котором она плыла, ведь же не затонуло? — продолжал докапываться до истины Иван Иваныч.
— Не затонуло. Но огромное количество пассажиров посмывало с палуб волной. Посреди открытого моря. Ну и где вы хотите, чтобы их искали? На дне? Как? Водолазами? Там глубина какая, знаете?
— Глубина, глубина… — пробурчал Иван Иваныч и поерзал на жестком стуле.
Выходило, что племянница, какими-то судьбами занесенная к берегам Новой Каледонии (еще вчера Иван Иваныч не имел ни малейшего представления, где это вообще находится), попала в шторм и вместе с другими пассажирами исчезла с борта с грехом пополам выжившего судна. Вещи ее, однако, преспокойно продолжали покоиться в кабине, и именно благодаря этому властям, с невероятным, почти месячным опозданием, через русское посольство удалось разыскать ее единственного здравствующего
Собрав чемодан, Иван Иванович вылетел в Москву, где уже третий день подряд обивал пороги самых различных инстанций, оформляя документы и разбираясь с несложными имущественными правами. В первый же день ему передали сверток с найденными вещами, сходу удивившими своей немногочисленностью: в полиэтиленовом пакете не нашлось ничего, кроме зубной щетки, довольно грязного полотенца, которые Иван Иваныч сразу же и выбросил (ну в самом деле, не брать же такое на память?), и изрядно пострадавшего от воды блокнота с вложенным в него паспортом. На второй день (уже в другой конторе) его огорошили новостью, что у пропавшей имелась в собственности какая-то постройка на одном из тайских островов, и в случае, если племянница не объявится живой, то по прошествии надлежащего срока Иван Иваныч, как единственный родственник, а соответственно, и наследник, обогатится совершенно ему не нужной тропической дачкой. На этом список полученного имущества пропавшей заканчивался. Никаких объяснений, как она очутилась на борту лайнера, курсирующего от берегов Малайзии к Новой Каледонии, никто дать, разумеется, так и не смог.
— А большой ли шанс, что еще будут находиться живые люди? — спросил Иван Иваныч прилизанного.
Тот только покачал головой:
— Вы же знаете, прошел уже почти месяц.
— Да, да… Это разумеется. Но все-таки?
Работник опять покачал головой:
— Кто знает? Но надо быть готовым, что уже все. Не найдут. Видать, прибрали Боги, отмучалась ваша племянница.
— Отмучалась… Слово-то какое. И что ж это выходит, даже похорон не отыграть? — насупился посетитель.
— А что хоронить-то будете? Пустое место, воздух?
— Ну… Нехорошо ж как-то. Раз могилы нет, то совсем будто и не было человека. Прожил, а ничего от него не осталось.
— Ну почему не осталось? Память вот, в ваших сердцах.
Иван Иваныч поскреб в затылке. Пожевал губами воображаемый сигаретный фильтр, посмотрел в окно.
— Да и памяти-то не много останется. Сирота она была. Родители еще пару лет назад как погибли, а больше у нее, кроме меня, вообще никого. А я кто? Седьмая вода на киселе, мы последние лет десять и не виделись ни разу. А так, я б ее к родителям закопал, все ж это как-то более по-людски что ли, с могилкой-то… И да место там есть, в аккурат еще на четыре урночки, думали, дети пойдут, внуки, брали про запас, а оно вон как обернулось-то. Семья так и не разрослась…
Сочувствующий сотрудник понимающе кивнул, незаметно скосился на настенные часы, потом на ворох раскиданных по столу бумаг и вздохнул.
— Ну, похороните ее чисто символически. Предмет какой-нибудь, ей одной принадлежащий, что-нибудь характерное, личное…
Личное… — размышлял озадаченный Иван Иваныч, бредя по уже сгущающимся сумеркам. И где ж его взять, личное это? Квартира оказалась записана на сожителя ее, а его тоже след простыл. То ли жив, то ли мертв, поди разбери. Сумасшедшая жизнь пошла, людей по-человечески прямо больше не похоронишь. Ни прав на взлом квартиры, ни ключей, разумеется, нет. Разве ж вот, обрадовался Иван Иваныч неожиданно пришедшей в голову мысли, блокнот тот? Запись в нем, судя по всему, очень личная, прямо вот, как выразился этот прилизанный, «характерная». И сжечь его проблемы не составит. Пожалуй, вот прямо в раковине в гостиничной ванной комнате и можно. Хоть сегодня. А завтра, прямо с утречка на Хованское, дать этим балбесам по пятьсот рублей, быстро плиту снимут, положить э-э-э… в чем бы положить пепел? Да не важно, это за вечер само придумается, плиту вернуть обратно, распить чуток водочки, чисто так, за светлую память, и вечером на самолет. Со спокойным, так сказать, сердцем, с чувством хорошо выполненного долга. А Настеньке подарочки уже в Шереметьево прикупить. Платок там или… да какая разница? Парфюм какой вот.