Видит Бог

Хеллер Джозеф

— А ты сложи свои свитки в пещере Ен-Гадди, что у Мертвого моря, — говорит Соломон с уверенностью, которая граничит с нахальством.

— Это еще что за вздор? — вскидываюсь я.

— Если ты хочешь их сохранить. Это поможет.

— Ну да?

— Там они уцелеют.

— А ну тебя.

— Нет, серьезно, — настаивает Соломон.

— Ладно, не будем спорить.

— Воздух на Мертвом море сухой, — продолжает Соломон, — так что свитки твои, если хранить их в пещере Ен-Гадди, протянут долгие годы.

— Да кончай ты чушь-то пороть, — осаживаю

я его, чувствуя, что с меня уже хватит. — Как может бумага протянуть многие годы? Я говорил с тобой про…

— Авиафара, — в виде напоминания зачитывает он с таблички.

— Он был мне другом всю мою жизнь. — Я уже злюсь на себя, что позволил Соломону попусту тратить мое время. — В горе и в радости. Мне необходима уверенность в том, что с ним ничего не случится. Что бы ни произошло после того, как я испущу дух, и ты, и кто угодно другой должны будете почитать Авиафара неповинным во всех делах моих. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Соломон серьезно кивает с выражением человека, чрезвычайно озабоченного ответственностью за выполнение дела, которое я ему доверяю.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— И что же я имею в виду?

— Ты не хочешь, чтобы я отпустил седины его мирно в преисподнюю, правильно? — И для проверки он заглядывает в свою писанину.

Ой-вэй, безмолвно стенаю я, но однако ж заставляю себя сделать глубокий вдох.

— Нет-нет-нет-нет и нет! — чуть ли не кричу я. — Ты идиот или что? Хоть что-нибудь ты толком уразуметь способен?

Соломона эта моя вспышка оставляет совершенно спокойным.

— Ты ведь хочешь, чтобы я убил его, так?

— Нет, Шлёма, — со вздохом поправляю я его. — Я не хочу,чтобы ты его убивал. Чувствуешь разницу? Ты знаешь, что означает слово «неповинный»?

— Нет.

— Нет? — Течение моих мыслей утыкается, так сказать, в запруду. — Ты не знаешь, что означает «неповинный»?

— Не знаю, — говорит Соломон.

— А догадаться можешь?

— Это какие-то такие седины? — догадывается он.

— Ах, мать твою. Да нет же, Соломон. Слушай, ты вполне уверен, что ты — плоть плоти моей и кость кости моей? Меня, например, убедить в этом будет трудновато.

— Я не понимаю, что это значит, — отвечает он.

— Как по-твоему, яблоко далеко от яблони падает?

— И что этозначит, я тоже не понимаю.

— Твоя мать уверяет, будто ты часто повторяешь эти слова.

— Так я же их от тебя услышал.

— Я никогда ничего подобного не говорил, пока не услышал эту фразу от тебя.

— Надо будет проверить по табличкам.

— Так давай проверь как следует, — внушаю я ему, — потому что ты перепутал сказанное мною об Авиафаре со сказанным об Иоаве и Семее.

— Семее? — Он смотрит на меня бессмысленным взглядом.

— Ты уже забыл про Семея? — Я оскорблен и разгневан. — Разве я не говорил тебе о Семее?

И я с испугом вижу, что он качает головой.

— Неужели ты действительно ничего не знаешь

о Семее? Не может быть! О том, как он поносил меня и швырял в меня грязью, когда я бежал из Иерусалима, и как валялся в грязи у ног моих, когда я вернулся с победой, подавив мятеж Авессалома? Ты никогда не слышал о Семее, о том, как гнусно он со мной поступил? Да я же наверняка тебе про него рассказывал. Я просто уверен в этом. Черт подери, да что с тобой такое творится?

— Пожалуйста, расскажи еще раз, — навострив стило, просит меня сын.

— Поройся в своих табличках, — резко отвечаю я.

— У меня столько табличек, что в них уже ничего не отыщешь.

— А кто тебя заставлял с ними связываться? Нет, ответь мне честно. Ты и вправду не знаешь, что значит «неповинный»?

— Откуда же мне знать, что это значит?

— Это значит не имеющий вины, Соломон. Слушай, Соломон, неужели умный мальчик вроде тебя не способен сам додуматься до такой простой вещи?

— Нет, я, конечно, способен, после того как мне все объяснят. — Он коротко кивает. — Теперь понимаю. Ты хочешь, чтобы я отпустил седины его мирно в преисподнюю, верно? Хочешь или не хочешь?

— Хочу.

На лице его обозначается разочарование.

— Теперь всю табличку придется переписывать.

— А ты просто вычеркни слово «не».

— И точно! — Он с живым удовольствием вносит исправление. — Так что там насчет седин?

— Уже не важно, — говорю я ему. — Просто запомни: Авиафар. Это тебе задание на сегодняшний день. Такой пустяк, как одно-единственное имя, ты способен запомнить?

— Конечно способен, — говорит Соломон. — А какое?

— Ависага!

Она появляется во всей красе своей, подобной ночи безоблачных стран и звездных небес, моя поразительная Сунамитянка, и в который раз указывает Соломону на дверь. Я прошу ее привести мне Ванею, широкоплечего, широкогрудого, сильнорукого, и повторяю ему мое предсмертное распоряжение насчет доброго отношения к Авиафару. Ванее удалось уцелеть, несмотря на убийственную вражду Иоава, которому я, поставив Ванею во главе моей дворцовой стражи, внушил смертную зависть.

— Может быть, тебе стоит и Нафану то же сказать, — предлагает Ванея.

— Нафан, — кисло отвечаю я, — такой же умный, как Соломон.

Широкоплечий, широкогрудый, сильнорукий Ванея не замечает сарказма, и в результате на свет появляется еще одна достойная сожаления поговорка.

Клянусь вам, я часто чувствую, что гораздо прочнее стоял на ногах, когда боролся за то, чтобы выжить и стать царем, чем после того, как стал им. Путь к успеху приятней, чем сам успех. Хотите верьте, хотите нет, но Бог отвечал мне всякий раз, как я к Нему обращался. Я предлагал Ему вопрос. Он давал мне вежливый ответ, неизменно тот самый, который я хотел получить. Беседы наши протекали ровно. Он никогда не орал на меня, как орал на Моисея. Никогда не требовал, чтобы я разувался. Если мне нужно было что-то выяснить, я обращался к Нему. И самый первый мой вопрос я задал Ему перед походом на Кеиль.