Видит Бог

Хеллер Джозеф

Нафан с самого начала бормотал себе под нос нечто, обвиняя во всем происшедшем меня. Как будто мне и без него забот не хватало. Мы с ним постоянно препирались и переругивались, точно два старых, скорым шагом приближающихся к маразму пердуна. Нафан терпеть не мог передвигаться пешком. На сей раз он привязался ко мне по поводу Семея.

— Может быть, Господь повелел ему сделать это, — не оборачиваясь, сказал я. — Сам ведь знаешь, Нафан, есть время собирать камни и есть время разбрасывать камни.

Мои слова не произвели

на него ни малейшего впечатления.

— Вот, трое имеют стройную походку, — мрачно поведал он мне, вновь взгромоздясь на любимого конька.

— Ну, а теперь ты по какому поводу ноешь?

— Да, и четверо стройно выступают.

— Сколько раз можно догадываться?

— Лев, силач между зверями, не посторонится ни перед кем.

— Давай дальше.

— Конь.

— Это неплохо.

— И козел.

— Уже трое.

— И царь, на которого не восстает народ его. — Он самодовольно взглянул на меня и причмокнул губами.

— Нафан, Нафан, что ты пытаешься мне внушить? — спросил я, когда понял, что продолжения не последует. — Разбираться в притчах утомительно для разума.

— У меня ноги болят.

— У тебя ноги болят?

— Да.

— И все?

— Мы не могли бы остановиться?

— Нет, не могли бы. Почему ты сразу не сказал, что у тебя ноги болят? Почему ты обязательно должен нести всякую околесицу?

— Есть ли у дождя отец?

— Еще один абстрактный вопрос?

— И ревет ли лев, когда нет перед ним добычи?

— Нафан, мир рушится вокруг меня, охваченный пламенем. Ты не мог бы ограничиться простыми утверждениями наподобие «да» и «нет»?

— Это ты от пророка хочешь услышать «да» или «нет»?

— А что, никак невозможно?

— Ровня ли ворону слон?

— Тебе непременно нужно изображать занозу в заднице?

— Вот, три ненасытимых, — снова заблажил Нафан, — и четыре, которые не скажут: «довольно!» А может, и пять или даже шесть.

— Шестой — это пророк вроде тебя со слушателем вроде меня.

— У меня ступни болят. И на подошвах пузыри.

— Окажи нам обоим услугу. Иди вперед и сядь на одного из ослов.

— Я боюсь свалиться.

— Ну, пусть тебя кто-нибудь поддержит.

С минуту Нафан жевал изнутри щеки.

— И я не хочу подходить близко к этой потаскушке.

— К какой?

— К твоей жене.

— К которой из них?

— Не поймаешь, не надейся. Сам знаешь к какой, — с вызовом ответил он. — Ты хочешь услышать от меня ее имя, чтобы получить повод снести мне голову из-за того, что я знаю — это ты во всем виноват. Надо было меня слушаться. Делать все, что я тебе говорил, слово в слово.

— Ты ничего мне не говорил, пока не выяснилось, что делать что-либо уже поздно. Как же я мог тебя слушаться?

— А все равно надо было слушаться, — упорствовал Нафан. — Мог бы и сам догадаться. Думаешь, это звучит как загадка? Вот я тебе сейчас

покажу, что такое настоящая загадка. Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю. Сейчас я тебе скажу, чего я не знаю. Пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице. Ну вот и сказал, разве нет?

— И что ты сказал? Теперь-то ты к чему клонишь?

— Зачем ты все время валял Вирсавию?

— А ты разве пытался меня остановить?

— А откуда я знал, что все так закончится?

— Ты пророк или не пророк?

— Пророк, но не гадалка. Я знаю только то, что мне говорят. Да ведь все по сказанному мной и вышло, разве нет? — злобно возрадовался он. — Все, о чем я тебя предупреждал — и зло воздвиглось на тебя из дома твоего, и ближний твой спит с женами твоими пред солнцем. Значит, я был прав, так? Вот погоди. Погоди, сам увидишь, что сделает Авессалом с женщинами, которых ты оставил дома.

— Так ты этоимел в виду? — спросил я. — Почему ты тогда же и не сказал мне, что говоришь об Авессаломе?

— А откуда мне было знать, что я говорю об Авессаломе? Нечего было отнимать жену у Урии и посылать его на погибель от меча детей Аммоновых, вот и все.

— Так чего ж ты не предупредил меня до того, как я это сделал?

— А откуда мне было знать, что ты собираешься сделать? Есть же все-таки вещи, в которых и самому человеку следует кумекать. Разве я знал, что ты посылаешь Урию на смерть? Мне самому об этом только потом сказали, ведь так?

— Кто сказал? — спросил я, наваливаясь на него всей тяжестью моих подозрений. — Иоав?

— Иоав? — Он уставился на меня так словно я спятил. — Не дури. Сам знаешь кто. Бог. Иоав-то тут каким боком прилип?

— Где сейчас Иоав? — Я пристально вглядывался в него.

— Понятия не имею.

— Может быть, где-нибудь там, впереди, поджидает нас, чтобы внезапно напасть?

— Господи, прости! — воскликнул, нет, почти взвизгнул Нафан. Лицо его посерело.

— Это ты во всем виноват, — снова начал он порицать меня, прерываясь лишь для того, чтобы подавить рыдание. — Если со мной что-нибудь случится, все на твоей совести будет. Я виню только тебя, только тебя и никого больше.

— От трех трясется земля, Нафан, — резко сказал я ему, выходя наконец из себя, — четырех она не может носить. Раба, когда он делается царем; глупого, когда он досыта ест хлеб. Позорную женщину, когда она выходит замуж, и служанку, когда она занимает место госпожи своей. А хуже всех четырех, вместе взятых, зареванный зануда вроде тебя, у которого в катастрофическое время, подобное нынешнему, ничего нет за душой, кроме нытья и попреков. Думаешь, мне до тебя есть дело? Иди побеседуй с Богом, может, Он тебя еще пару раз обложит как следует. Авесса! Авесса!