Ветер с Итиля
Шрифт:
Вообще-то свое будущее в этом мире Степан видел весьма туманно. Кто он здесь? В лучшем случае – чужестранец, невесть зачем приперевшийся из далеких краев, а в худшем – материальное воплощение какой-нибудь злой силы, недаром его Гридя за вурдалака принял.
По образованию психиатр, по судьбе-злодейке колдун-экстрасенс, по призванию сын турецкого верноподданого, каковых сынов развелось в его прошлом-будущем, как собак нерезаных, чем он может обеспечить здесь себе безбедное существование?
Так уж устроена голова, что, ежели дать ей свободное
Вот и одолевали Степана всякие нехорошие мыслишки, хоть ведро холодной воды на себя выливай…
Между тем думать надо было о другом, а именно: как выбраться живым из всей этой переделки и вернуться в злополучный две тысячи четвертый год, из которого в жуть эту и ухнулся. Для начала, конечно, следует покумекать о том, как вообще остаться в живых. «Ладно, подожди кручиниться, – тряхнул черными кудрями Степан, – может, еще и не переживешь этот денек, тогда и проблем никаких…»
Словно подтверждая невысказанную мысль, через тропу метнулась рахитичная лиса… «А ты такой большой – и киснешь!» Метнулась и тут же, заложив дугу, помчалась обратно, что-то тявкнула на своем лисьем языке и скрылась из виду.
«Ох, достали вы, соседи: волки, лисы да медведи, – срифмовал Степан, – лишь один миляга-еж и приятен, и пригож».
Деревья постепенно редели, скоро должна появиться прогалина, а на прогалине – хазары. Пора бы уже придумать какой-нибудь хоть плохонький, но план.
Алатор говорил, что о тропе никто, кроме него, не знает. Что из этого следует? А то, что она должна закончиться, не доходя до прогалины, потерявшись, например, в зарослях той же малины. Иначе местные жители давно бы ее нашли.
Значица так: дойдем до конца тропы и заляжем с самострелом, как вьетконговец с калашом в джунглях у Южной Тропы Хошимина, а там что-нибудь придумаем, обстоятельства сами подскажут.
Тропа и впрямь уперлась, только не в малинник, а в изрядно сдобренные крапивой заросли дикого шиповника. Вот так – снизу жалит, сверху – колет, а выйдешь на свет божий, так башку отрубят. Прямо витязь на распутье…
Шиповник был хоть и высок, а не выше Степановой макушки, воронье гнездо волос предательски высовывалось.
Вот ведь черт, накаркал, и впрямь придется укладываться. Степан подмял несколько стеблей шиповника, придавил крапиву, но лежбище вышло неказистое, особенно если учесть, что ты не в плотном камуфляже, которому и ежовые иголки нипочем, а в полотняной тонкой рубахе… В бок впивались шипы, икру жгла крапивина… Вдобавок он сбил повязку, и раны снова начали кровоточить. Тряпица намокла, и сразу же непонятно откуда налетели слепни, кусачие, как…
Два хазарина были от него шагах в трехстах. Парочка шла не на него, а немного вбок. Ну и ладно, пока нас не трогают, и мы не высовываемся. Степан поудобнее упер самострелово ложе в плечо и
В общем, все оказалось совсем не так уж и плохо. Во-первых, супостатов оказалось вдвое меньше, чем он ожидал, благодаря Алаторовым игрушкам, не иначе, и во-вторых, оставшиеся в живых напоминали отступающих фрицев – то и дело озирались, останавливались. По всему видать, невесело татям. И это приятно! Даже гордость пробрала за историческую прародину. Кто к нам придет, тот… без меча уйдет, и без коня, и без денег, и без порток… Потому как самим в хозяйстве сгодятся!
Полегчало Степану серьезно, только ненадолго. Ненадолго, потому что за спиной вдруг затрещали ветки, а в следующую секунду затылок придавила нога, явно вражеского происхождения.
– Попался, пес, – удовлетворенно сказал обладатель ноги и врезал пяткой в область открытого мозга.
Очнулся Степан на той самой прогалине, которую перед этим лицезрел, очнулся распятым на земле между четырех берез. Он лежал, как морская звезда, выброшенная приливом на берег, только вместо шума волн слышал резкие голоса.
Здоровенный воин с лоснящимися от жира волосами – руки он о них, что ли, вытирает – заслонил небо и поцокал языком.
– Знаишь, чито сейчас с тобой будет? – сказал он с жутким акцентом. – Очинь плохо будет.
Рыжая собачка – так вот, значит, что это была за лиса – совершенно без повода тяпнула за ногу. Здоровяк противно засмеялся и сказал что-то собаке на своем языке:
– Говорить, чтобы ждать, – перевел он Степану, – урус без кожи вкуснее…
Басурман достал кривой нож и принялся водить над лицом Степана, потом вдруг рванул рубаху у ворота и провел лезвием по ключице. Нож он держал в левой руке, правой же сдавил горло Степану так, что стало трудно дышать.
– Твоя умереть медленно, раб, – пообещал хазарин. В это было поверить довольно сложно, учитывая силу, с которой сдавливали Степаново горло.
Хазарин содрал рубаху и оглядел Белбородко с видом мясника, оценивающего говяжью тушу, подвешенную на крюк. Этот кусок – на вырезку, из этого – гуляш… Впрочем, насчет вырезки Степан погорячился – его жилистые, сухие мышцы пойдут разве что на суповой набор или холодец.
Удивительно, но страха он совершенно не испытывал, только дурнота все сильнее подступала к горлу, как тогда, возле расчлененного трупа. Чем дольше его рассматривал басурманин, тем противнее становилось.
Воин был, по всему видно, не из последних. На бронях поблескивала позолота, эфес сабли украшен драгоценными камнями… Почему же от него так несет бомжом?! Да и от остальных… «Ох, не могу!!!»
– Чего ж ты, братец, так запаршивел? – не выдержал Степан. – В баньку бы тебе…
– Зря твоя так сказать, – поцокал хазарин, – ой, зря… – Он упал коленом на грудь.
В глазах у Степана потемнело от боли – тонкое лезвие впилось в плечо, вспарывая плоть, медленно поползло по руке.
– Кричать, урус, – дыхнул смрадом хазарин, – может, Хабулай убить твоя побыстрее.