Вестник
Шрифт:
Прислуга на подносах вынесла шелковые платки и положила возле проголодавшихся. Ясный безоблачный день скрывался за толстыми шторами. Серебряная посуда отбрасывала остатки пролетающего света. Оберст вращал между пальцев нож, пуская солнечного зайчика на потолок. Побелка в полумраке цвела аквамарином и внушала этим глубину всего помещения. Желтый кружок сполз по стене, внезапно попав на сощурившееся лицо.
— Ой, Герр. Запамятовал, что вы здесь.
— Про субординацию в последнее время вы тоже запамятовали.
— Не
— Абсолютно не испы…
— Как здесь оказалась та капо?
— О ком это вы?
— Уборщица, что у вас прибирается.
— Ах вы о ней. Как и все гражданские, она прошла через стандартную форму перевозки на наших машинах сюда.
— Откуда?
— Около сотни километров отсюда был маленький город. Даже название не вспомню, его выкорчевали с корнем. Там было много таких, как она.
— Как-то скудно для поста капозетполицея. Да и возраст не подходит ни для политического заключённого, ни для какого-нибудь Свидетеля Иеговы. Может, родители?
Ворштхер убрал руки под стол. Никто не хочет, чтобы другие видели, как они дрожат.
— Герр, кто её родители?
— При всём уважении, Теуфел, я не могу разглашать столь секретные данны…
Стефан встал, откинув стул.
— Ради простой еврейки вы будете скрывать информацию?! Уж за допуск не сомневайтесь, по нужде Фюрер вам лично подтвердит.
Вернув мебель на место, немец направился ближе к собеседнику. Щеки Ворштхера немного поскакивали от стукающей челюсти. От неудобства, левая кисть старательно поправляла правый рукав.
— Предательство только в удобном кресле кажется безболезненным, — Осбер подошел вплотную к Герру и нагнулся:
— А вот на холодном бетоне или в окровавленном снегу ответственность как наковальня бьёт по мозгам.
— Ладно-ладно, оберст! Я расскажу, только прошу, сядьте на место!
— Вот так бы сразу, — немец мигом уселся обратно.
— Йёнде Гефеш — дочь Иммануила и Магдалины Гефеш, рождена отцом и матерью местного бойкого и, scheisse, кусачего сопротивления. Не сказать лучше, заноза вarsch. С ней мы уже давно покончили.
— Украв Йёнде?
— Нет. Хотели, но не могли. Они опережали нас, перехватывали донесения и просто исчезали.
— Охотно верю, и что же вам помогло?
— Не что, Теуфел. К нам конспиративной весточкой на связь вышел сам Иммануил. Решил сдать себя с потрохами.
— С какой стати?
— Магдалина была убита за месяц до этого. Старик раскис. Знал, что увезти его любимое сокровище не получится. Любая машина, которую мы заметили бы, проходила осмотр. Поэтому, он попробовал схитрить.
— Отдал себя в обмен на Йёнде.
— Её Иммануил оценил гораздо
— Вы и сдержали слово? Захотелось поиграть в добряка тогда?
— Плохо вы меня знаете, оберст. Я умею сдержать слово. Однако, маленькую оплату взамен я всё же взял, — Ворштхер не сдержал усмешку настолько, что на слух этот звук походил на поросячий хрюк.
— Всё бы отдал, лишь бы быть таким же тупоголовым, как вы, Герр. Интуиция не работала хоть бы.
— Ну, позвольте, все же мы люди, по крайней мере снаружи. Все мы испытываем голод. Кстати говоря о голоде…
В столовую вместе с поддёргивающим нюх запахом внесли огромное блюдо, набитое запечёнными птицами. Подойдя ближе, несущий вдруг замер. С шелестом, всколыхнув скатерть, щупальца молниеносно обвила мясную груду. За пару секунд черная полоса вернулась к хозяину заметно толще. Прислуга в шоке посмотрел на посуду. Только капли жира украшали дно блюда. На свинский ответ, Стефан впервые за столько лет не сдержался и рыгнул. Платком он протёр свои губы.
— Гороховый суп и тушенку господину Ворштхеру. Он сегодня дико проголодался, — приказал Осбер испугавшемуся и удалился к себе.
По вечно молодой коже давно не бежали мурашки. Крепкий нрав, может, и сдержал бы их, но холод, который ловил несущийся поезд, был не менее весомой причиной этому. Глаза не уходили от огня, красота пленяла Стефана, но тело поддалось к машине. Опустошенным немец упал на сидение у открытой двери, качнув подвеску и разбудив бурно спящего Энвила.
— Бессмертие сделало тебя соней?
— Тревога давно не закрадывалась в моё сердце, — тихо выдал Падший, широко раскрыв глаза, но в мгновение опустил веки от света пламени:
— Что стряслось?!
— Немыслимое. Любящий смог вернуть себе страсть.
— Девушка…
— Оставь это. Дессион — не такая редкая штука. Давай лучше сделаем глупость.
— И какую же?
— Вспомним ушедшее. Как смог простой солдат из пехоты вдруг оказаться в еврейском партизанском подполье?
— Ты читал газеты тех годов?
— Я не был из тех, кому нужна добавка пропаганды. Что нужно, узнавал на фронте, хоть прямо в окопе.
— «Когда семь кругов Ада заполнятся доверха, многих вернут обратно в окопы. Надо же как-то порадовать Теуфела.»
Осберт ухмыльнулся:
— Военный брэнд страшнее военной тайны. Геббельс подавился бы, сжав язык тогда за зубами.
— Где ты, знали все. Но остановить тебя не мог никто.
— Сам попросился или кто-то порекомендовал?
— Не помню.
— Забыл?
— Не знаю. Тебе же не нужен ответ на эти вопросы. Ты просто решил, что так допрос будет похож на разговор по душам.