Весенней гулкой ранью...

Кошечкин С. П.

тронутом загаром лице - глубоко сидящие темные глаза, над ними - того же

цвета густые брови. Пышные усы чуть опускались по краям губ и переходили в

небольшую острую бородку. Вязаная шапочка на голове, френч с накладными

карманами, брюки, забранные от колен в шерстяные чулки, ботинки из грубой

кожи, дымящаяся трубка во рту - все это делало его не похожим на местных

жителей.

– Кто это?
– тихо спросил Есенин у шагавшего рядом Чагина.

Тот

не успел ответить, как странный прохожий поравнялся с ними и, вынув

изо рта трубку, слегка поклонился Чагину.

– Здравствуйте, Степан Дмитриевич!
– как всегда, приветливо ответил

Чагин и протянул "горцу" руку.
– Познакомьтесь, это - Сергей Есенин, поэт, из Москвы. А это Степан Дмитриевич Нефедов, или Эрьзя. Профессор. Ведет

скульптурные классы в нашей художественной школе.

– Весьма рад, - мягко произнес скульптор, вглядываясь в лицо поэта. -

Но, кажется, мы знакомы. И познакомились, помнится, году в пятнадцатом или

шестнадцатом - война шла... Не ошибаюсь?

– Да-да-да!
– раздумчиво протянул Есенин и вдруг хлопнул себя по лбу: -

То-то гляжу: знаю я эти глаза и брови. Все вроде незнакомое, а глаза и брови

– знакомые! Вы ж тогда при каком-то лазарете служили, а мы с Клюевым туда

стихи читать приезжали, верно?

– Да, я помогал докторам по челюстным ранениям... Трудное было время...

Но ничего, перетерпелось... Вы в Баку впервые?

– Считайте, впервые.

– Город колоритный - и людьми, и бытом, и строениями. Помните

землепроходца Афанасия Никитина: "Бака, где огнь горит неугасимый"... Вот

хожу - всматриваюсь... Долго здесь пробудете?

– Пока не знаю, - Есенин взглянул на Чагина. - Если Петр Иваныч не

прогонит - поживу. .

– Не торопитесь... Здесь есть что посмотреть...

Мимо, почти задевая, прогрохотала высокая колымага, наполненная

самодельным кирпичом... Прошли, громко разговаривая и размахивая руками,

трое нефтяников в старых замасленных комбинезонах, стуча по камням ботинками

– такими же, в каких был профессор. Их выдавали по ордерам в спецмагазинах.

– Будет время, заходите ко мне в мастерскую. Это рядом, Петр Иванович

знает.

И, простившись, Эрьзя быстро зашагал вниз по улице...

– Редкий талантище, - Чагин посмотрел вслед художнику.
– Тут для Дома

Союзов горняков он делает скульптуры рабочих - диву даешься! Представляешь:

до революции в Азербайджане не было ни одного национального скульптора, не

вылеплено ни одной человеческой фигуры: ислам запрещал. И вот перед тобою -

как живой - рабочий-азербайджанец, скажем, тарталыдик. Знаешь, кто такой

тартальщик?

Есенин

покачал головой.

– Это тот, кто добывает нефть с помощью специальных ведер. Нелегкое,

должен сказать, дело. Так вот, фигура: нефтяник за работой - тартанием...

Первая в мировой истории скульптура нефтяника-азербайджанца! Каково?

Впрочем, увидишь сам... Ты ж - старый знакомый...

Вскоре, проходя по Станиславской улице, Чагин предложил Есенину:

– Давай-ка заглянем к Степану Дмитриевичу. Его мастерская здесь, во

дворе института. Он и обитает тут же...

Уже войдя во двор, можно было определить: здесь живет скульптор - вдоль

стен дома на подставках возвышались человеческие фигуры в полный рост,

бюсты, головы из глины и еще какого-то неведомого материала.

Большая, с высокими потолками комната заставлена тумбами с начатыми

работами студентов, в глубине размещались произведения профессора -

скульптурные портреты Ленина, Маркса, Энгельса, фигуры рабочих-нефтяников.

– Хозяин дома?
– крикнул Чагин.

– Дома, дома, - отозвался из-за перегородки Эрьзя и вышел, обтирая руки

небольшой мокрой тряпкой.
– Прошу!

Есенин приблизился к скульптуре Ленина, обошел ее со всех сторон.

– Нелегко?
– поэт посмотрел на скульптора.

– Весьма. Видел Владимира Ильича давно, еще в Париже. Впечатление он

произвел сильное - живой, серьезный, прямой, в споре - резкий... Но

познакомиться не довелось... Работаю по памяти... В Батуме не были?

– Нет, не был.

– Будете - посмотрите там мраморный бюст Ильича. Он в городском сквере

стоит. Правда, не все в нем получилось, как хотелось... Здесь начал новую

работу. Вот - Ленин на трибуне, отвечает на записки рабочих... Этот человек

давно меня занимает. Лет пять назад на Урале, под Екатеринбургом, дикую

скалу подыскал - вот, думаю, из чего соорудить памятник Ильичу! Очень жалею,

что не удалось...

Есенин понимающе кивал, от этого движения его мягкие, с желтоватым

оттенком волосы спадали на лоб, он изредка поправлял их рукою...

Остановившись у автопортрета скульптора, Есенин спросил Эрьзю:

– А вы с Коненковым не знакомы?

– С Сергеем Тимофеевичем? Ну как же, как же! С Московского училища

живописи. А вы его знаете?

– Знаю. Бывал у него на Красной Пресне, пели под гармошку. .

– Да, гармонь он любил, - подтвердил Эрьзя.

Чагин, поотстав, задерживался около работ и, время от времени бросая

взгляд на беседующих, сожалел, что поблизости нет фотографа: снимок был бы