Весь из себя !
Шрифт:
– Я склоняюсь к мысли, что все кругом заболели! Гридасов, как я выгляжу вообще, а? Только честно!
– В норме!
– Гридасов опять сморгнул. Что-то ему мешало. Щадил?.. Да в норме же!
– перевел тему: - Старик, но Тренажер, я тебе скажу-у! Парни с утра вокруг него, как вокруг елки. И я! Я только сел, только включился - там такие варианты, старик! Мы там по второй цепи, если еще синхронность нейродинамических процессов...
– Меня отстранили, как я понял, - ранено сообщил очевидность Мареев.
– И врач сказал... Какой-то ганглий...
Гридасов тактично смолк и разделил скорбь. Друг есть друг. Вместе работали Тренажер, и сесть за него должен был Мареев. Ведь на всех уровнях утвердили! Сам Кириллов - за! И вот... Отвлек, называется! Сморо-озил...
– Какие планы на сегодня?
– подсевшим голосом спросил Гридасов. Непринужденно спросил, но голосом подсевшим, который всегда такой, если ждешь момента нарушить молчание, а не просто нарушаешь его по естественности.
– Таньку заберу. Прямо из садика. Нет худа без добра - пораньше заберу, времени теперь...
– А не завозникает?
– Гридасов общепринято сложил ладонь рассерженной коброй.
– Еще как!
– храбро пожал плечами Мареев.
– И правильно!
– проявил мужскую солидарность Гридасов.
– Я тебе так скажу: Адку вообще давно прищемить пора. Если ты соберешься и напишешь непосредственно на имя...
– Вот только не надо, ладно?
– прервал Мареев, поднимаясь.
– Хватит, я тебе сколько раз говорил...
– невольно проскочила искра жалости к себе, и он потушил ее приятельски-угрожающим: - Но если ты еще раз среди ночи надумаешь шутковать, то - у-у-у!
– В смысле?
– В прямом? По телефону. Как вчера, Ах, не помнишь?! И не делай глазки домиком!
– Я... я тебе не звонил. Кроме шуток. Да не звонил я!!!
– Ротики закрыли на замочки, ключики спрятали в карманчик!
– зычно распоряжалась воспитательница из беседки. Этим ее воспитательное действо ограничивалось.
Ребятня верещала, резвилась, рябила.
Таньку он нашел сразу. Банты! Тут Ада была специалистом.
"Мой ребенок самый лучший!" В этом Мареев был полностью согласен с бывшей женой. А больше ни в чем.
Самый лучший ребенок сидел в песочнице и строил замок. На песке. На сыром!
Волну понятного и обычного умиления сразу накрыла нагонная волна праведной свирепости. Ребенок сидит на сыром песке практически голой попой, а эта в беседке хоть бы бровью повела! Ишь, "ротики закрыли на замочки, ключики спрятали в карманчик!" Мареев подкрался сзади, "достал ключик из карманчика и отомкнул ротик":
– Вы что, не видите! Ребенок сидит на сыром песке практически голой попой!!!
Ревнительница замочного молчания встала и скомандовала, устремившись взором в песочницу:
– Мареева! Ну-ка, встань, дрянь такая! Отвечай потом за тебя! И отряхнись как следует!
Только после этого обернулась и повела бровью:
– Ваше какое дело?! Здесь территория детсада! Посторонним запрещено! Вот так дети исчезают,
– Я - отец Тани Мареевой!
– звеняще сказал он. Придушил бы! Как говорится, проделана большая работа. Бывшей женой Адой. Ведьмы всегда найдут общий язык. Нашли. Примиренчество тут не пройдет. Надо стоять на своем - жестко, занудно, громогласно. "Имею право - я отец! Не имеете права - мой ребенок!" - Сегодня Я ее забираю!
– поверх воспитательской головы прокричал маняще-весело: - Танька-встанька! Бегом за "сменкой"!
Попробуй только кто-либо воспрепятствовать! Особенно сейчас, когда Танька навстречу помчит со своим: "И-и-а-аи-и!!!"
Танька продолжала стоять в песочнице: недоумение и любопытство. Никаких восторженных визгов.
– Гражданин! Мы детей раньше шести не выдаем! Тем более неизвестно кому! У них сейчас прогулка! Не травмируйте детскую психику! Посторонним запрещено!
Мареев посторонний?! Да он с этим мочалом и разговаривать не будет! Присел на корточки и поманил пальцем:
– Та-анька! А кто прише-ол!
– Мареева!!!
– голос воспитательницы вдруг стал диким, из ночного кошмара.
– Мареева!!! Беги за дядей Витей! Он там... там лестницу чинит!!! Дети! Дети, все - в садик!!!
Кольнула досада - не может бабье без скандала напоказ. Но тут же резануло и вспороло насквозь, Танька секунду наблюдала за его призывными пальцами и - стрекача, раздавив замок на песке, с криком:
– Дядя Витя-а-а!!! Дядя Витя-а-а!!!
Гурьба ринулась за ней ревмя ревя. Сразу и вдруг.
Мареев так и остался на корточках. Пружины в ногах ослабели. Невозможно встать.
Танька. Та-анька... Это уже сволочизм. Этого он Аде никогда... Прав Гридасов! Он напишет, он добьется! Это уже сволочизм! Чтобы ТАК настроить дочь! Чтобы так!.. Та-анька!
Он свалился с корточек от толчка. С размаху плюхнулся на собственную сумку (Сырки! В глазури!). Воспитательница хватко держала его за плечо, трясла и голосила:
– Люди-и!!! Кто-нибудь! На по-омощь!!! Витя-а!!! Ребенка хотел украсть! Люди-и! Меня, сказал, убить!!! Витя-а!!!
Мареев тяжело поднялся, тяжело отлепил впившиеся в плечо пальцы ("Витя-а!!! Убегает!!!"). Тяжело увернулся неуклюжим финтом. И - побежал. Шок от страха в Танькиных глазах был оглушающим. Чтоб еще объясняться с Витей, который вот-вот вывернет из-за угла с молотком наизготовку. Чтоб еще объясняться с милиционером в толпе зевак... И что объяснишь?! И зачем, если бывшая жена Ада сделала с Танькой то, что она сделала. И с ним, с Мареевым, тоже - сделала.
Бежал. Где тут у вас, чтобы поглубже? И камень потяжелей. Бежал. Руки вели себя отдельно от головы - горстями выскребывали из сумки коричнево-белую смятку (Глазурованные сырки! Таньке!) Стряхивал на асфальт. Мальчик-с-пальчик! По сырковым меткам тебя дядя Витя и нагонит. И ка-ак ахнет молотком по бестолковке. И пусть. Бежал...