Верую…
Шрифт:
Дочь наша родилась в удачном году — в 1956-м. Но раннее детство ее пришлось на хрущевские времена, когда все в нашей стране ликовали и радовались, кроме закоренелых сталинистов и — верующих. Да, так получилось, такой парадокс. Не мог и Никита-Освободитель заниматься одними благодеяниями, уж так был воспитан, что непременно нужно было кого-нибудь преследовать и душить. И вот под ликующие клики реабилитированных и их родственников, под солнцем загоревшейся для всех нас надежды стали опять с небывалым ожесточением преследовать духовенство и верующих, осквернять и закрывать тысячами храмы, «разоблачать» и кощунствовать.
В такой обстановке воспитывать ребенка в религиозном духе, приобщать его к церкви, водить на богослужения — значило открыто идти против тех, кто властвует нами, идти на скандал, на столкновение с начальством, на риск лишиться дочери. Грешный и слабый человек, пойти на это я не решался.
До какого-то времени вопросы религии вообще не поднимались в нашем доме в присутствии Маши. И не упоминалось слово «Бог».
Но душа девочки сама искала Его.
Ей было пять лет, когда она спросила меня:
— Папа, а кто сделал солнце?
И вместо того чтобы сказать ей: «Солнце, как и все окружающее нас, видимое и невидимое, создал Бог, беспредельно всемогущий, всевидящий и всезнающий», я ответил:
— Этого, Маша, никто точно не знает.
— А Петр Великий? — спросила она.
В этой наивной детской хохме для меня уже тогда промелькнуло зернышко религиозной мысли. КТО-ТО создал. И КАК-ТО. Его надо назвать, этого КОГО-ТО. Запала в ее памяти фигура Петра как создателя нашего города, великого, могущественного. И вот — Петр Великий как создатель солнца!
Прежде чем впервые попала на кладбище, уже возникали мысли о жизни и смерти. И опять — невозможность рассказывать то, что сам знаешь и понимаешь о бессмертии души…
Нет, когда мы впервые побывали на кладбище, я все-таки сказал ей, что, умирая, человек переходит в другой мир. Он все-таки живет.
— В голубеньком домике али в розовеньком? — помню, спросила она. Думаю, что имела в виду голубые и розовые оградки на могилах.
Что-то я ей тогда сказал.
Но слово «Бог» и тут произнесено не было.
Как же я должен был поступить? Сказать: «Все создал Бог, управляет нами всемогущий Бог, и, умирая, человек уходит к Богу»?
И добавить: «Только ты никому не говори об этом»?
«Почему?» — спросит ребенок.
И что ответишь?..
Рано или поздно все-таки ответить надо было. Но как это трудно — объяснить ребенку, почему мы, и тетя Ляля, и такие-то верят в существование Бога, и многие великие люди верили — Толстой, Достоевский, Гоголь, Гюго, Диккенс, обожаемая ею Ахматова, а школьная учительница говорит: «Бога нет». И подруги, вероятнее всего, неверующие. И чем мы отличаемся от других, почему нам надо скрывать нашу веру в Бога?
В какой-то час объясняешь, пытаешься объяснить. Трудно ли представить, что делается после этого с душой ребенка! Особенно если этот ребенок «домашний» — впервые попавший в коллектив,
Какой сумбур, какое удивление, какая непосильная для ребенка задача: решать, кто же прав — любимые родители или не так, но все-таки тоже любимые, по-другому, по-своему любимые подруги, пионервожатая, классная руководительница?!
Нет, в тех школах, где училась Маша, особенно заметной антирелигиозной пропаганды не было. Но ведь достаточно, если кто-то, пионервожатая или, скажем, учительница биологии на уроке упомянет, что в Бога верят старые отсталые люди, — и вот попробуй докажи, что это они отсталые, эта учительница и эта пионервожатая!..
Маша ходила с нами в церковь. Ставила свечи, прикладывалась к иконам и ко кресту, осеняла себя крестным знамением. Но не помню, чтобы она сама захотела зайти в храм. Нет, был один случай, вспомнил: летом, когда мы жили в Комарове, в день Преображения Господня она захотела поехать в Шуваловскую церковь — на освящение плодов. Молитвы она стала учить значительно позже, когда уже сознательно признала себя верующей. Но как трудно ей было прийти к этому.
Большую роль играло тут то, что в годы, когда Маша подрастала, увидеть в церкви молодых людей и тем более мальчиков и девочек было в редкость. Молились, и в самом деле, главным образом старые люди, всё больше сгорбленные старухи в платочках.
Зато какой хороший пример увидела Маша в Прибалтике, в частности — в Литве, в тамошних костелах, где среди молящихся было так много детей, где мальчики прислуживали клиру, а девочки-причастницы были похожи на лебедят из «Лебединого озера»… Да и не только в католических храмах. Помню, слушали мы позднюю обедню в православном, Свято-Троицком, кажется, монастыре в Вильнюсе. Молящихся много, среди них и молодежь и дети. И восьмилетняя Машка, помню, стояла на коленях, крестилась, прижималась лобиком к каменному полу. И получалось у нее это так умилительно и красиво, что маленькая девочка, стоявшая неподалеку, загляделась на нее, полюбовалась, а потом и сама опустилась на колени и тоже стала креститься и кланяться.
В Прибалтике, особенно в Литве, с ее католическими традициями, с ее фанатизмом, к верующим и к церкви относились долгое время не так, как у нас, помягче. Или, может быть, церковь и молящиеся были там более упорны в своей вере. Впрочем, это и есть фанатизм, о котором я только что упомянул. Тот фанатизм, который равнозначен истинной вере.
Маша стояла обедню, молилась, а потом возвращалась в Ленинград, шла в школу и — не могла, некому и нельзя было рассказать о самых ярких летних своих впечатлениях. Вот и надламывалась из года в год, изо дня в день молодая душа.
Дистрессов хватало и без того в Машиной жизни, но этот разлад был, я уверен, сильнейшим.
Маша училась на первом курсе Герценовского института, когда после вирусного гриппа у нее началось нейроинфекционное заболевание. Полтора года она провела в нервнопсихиатрической клинике.
Безбожники скажут: исковеркали душу девушки.
Нет, уважаемые, это вы исковеркали, это с вашей помощью она оказалась в Бехтеревском институте. Двойную жизнь она столько лет вела по вашей, а не по своей и не по нашей вине.