Верую…
Шрифт:
Не понимаю религиозных разговоров: они нарушают мое высокое, не выразимое никакими словами отношение к Богу. Как нет определенного понятия о вечности, о беспредельности, о будущей жизни — этого не рассказать никакими словами, так нет и слов для выражения моего отношения, моих чувств к отвлеченному, неопределимому беспредельному Божеству и вечной моей жизни в Боге.
А церковь, а обряды, образа — все это мне не мешает; это то, среди чего я с детства привычна вращаться, когда душа моя настроена к Богу, и мне бывает хорошо и в церкви, и во время говения, и я люблю маленький образок Иверской Божьей Матери, который всегда висит над моей кроватью и которым тетенька Татьяна Александровна
И о том же — о ненужности и бесполезности религиозных разговоров — в другом месте:
«Всякий чувствует и понимает Бога по-своему: чем глубже это понимание, тем меньше о нем говорится, тем оно тверже и лучше».
В тех же дневниках Софьи Андреевны наткнулся на «аргумент о пользе христианства», который Лев Николаевич приводил «всем спорящим о том, что законы общественные — законы всех коммунистов, социалистов будто выше законов христианства». Толстой говорит этим людям:
«Если б не было учения христианства, которое вкоренилось веками в нас и на основании которого сложилась вся наша общественная жизнь, то не было бы и законов нравственных, чести, желания распределить блага земные более ровно, желания добра, равенства, которое живет в этих людях».
А ведь это именно то, о чем я говорил выше: что добрые начала, заложенные в коммунизме, обязаны христианству и живут до тех пор, пока противопоставляют себя христианству, полемизируют с ним: дескать, и мы можем так же, — можем думать о равенстве, о братской любви, обходясь при этом без Бога, без учения Христа…
Нет, исторический опыт показывает, что очень ненадолго хватает этого отраженного света.
С болью и негодованием рассказывает Софья Андреевна о том, как ее Левушка «со злорадствующим смехом» читал своим детям сочиненную им легенду «Разрушение ада и восстановление его», и о том, как дети вторили ему «адским смехом».
«…я горячо, с волнением высказала свое негодование. Если мысли, вложенные в эту легенду, справедливы, то к чему нужно было нарядиться в дьяволов, с ушами, хвостами и черными телами? Не лучше ли семидесятипятилетнему старцу, к которому прислушивается весь мир, говорить словами апостола Иоанна, который в дряхлом состоянии, не будучи в силах говорить, твердил одно: „Дети, любите друг друга!“».
…Дважды в этом году, за вечерней, посвященной памяти святого Иоанна Богослова, я слушал в Князь-Владимирском соборе, в проповеди о. Владимира, этот рассказ о девяностолетием старце, у которого хватало сил только на провозглашение этих великих слов, заключающих в себе золотое зерно христианства:
— Дети, любите друг друга!
Это — если и не вся наша жизнь, то во всяком случае принцип, которого мы, христиане, обязаны и пытаемся держаться.
Да, тысячекратно, бессчетное количество раз нарушался этот принцип. Да, была инквизиция, были крестовые походы, пылали костры, в их числе и наши костры, отечественные. И сегодня еще ведут между собой братоубийственную войну протестанты и католики в Ирландии. В Ливане проливают кровь соотечественников-мусульман и тамошние христиане. Все это было и есть. Но все это — нарушение заповеди и заветов христианства. Нам, христианам, стыдно об этом слышать или читать. А стыдно ли аятолле Хомейни и другим иранским духовным руководителям слышать о том, что вот уже много месяцев происходит в их исламском, то есть теократическом, религиозном, государстве?! Что творится в этой несчастной стране? Что ни день — суды, казни, расстрелы. Ни
И никто в этом кромешном аду не возникнет, не поднимет руки и не скажет:
— Дети, любите друг друга!
Если бы такой появился, его разорвали бы на клочки.
И вот оказываешься в положении, когда не знаешь, на чью сторону стать, кому сочувствовать: тем ли, кто называет себя сынами Аллаха и во имя Аллаха проливает кровь и гяуров, иноверцев, и братьев своих по вере, — или тем, кто стоит в оппозиции к ним, исповедуя и проповедуя чистый атеизм. Конечно, и те, и другие бесконечно далеки мне. И все-таки колеблешься, памятуя о том, о чем я уже говорил: что чистый марксизм (особенно на самых первых порах) живет отраженным светом христианства… Хотя — тут же вспоминаешь маоцзедуновский Китай и особенно Кампучию с ее небывалыми, дьявольскими жестокостями…
Правда, это не христианские государства. Но вот Албания. Вспомнил сейчас, что видел в Москве, кажется в Воскресенском соборе, албанскую церковную делегацию, православных чернобородых батюшек. А ведь что делается последние десятилетия в этой стране?..
Не поленился, заглянул во второй том БСЭ. Нет, 72,8 % верующих албанцев — мусульмане, сунниты. Но ведь и их безжалостно преследуют. Ведь и мечети, небось, на равных основаниях с костелами и православными храмами, закрываются, взрываются или переоборудуются в зернохранилища или Дома культуры.
Потому что безбожные правители этой страны живут — отраженным светом ислама!
Скажут: почему же я забываю исторический опыт собственной страны?! Да нет, где уж его забудешь, этот опыт. Все помню. Но среди прочего помню и то, что через шестьдесят лет после революции в безбожном нашем государстве действуют 20 000 храмов.
А в Китае — не знаю сколько. А в Кампучии — ни одного.
Стоял всенощную в церкви на Смоленском кладбище. Среди молящихся — главным образом пожилые женщины, несколько стариков. Среднего возраста очень мало, но зато столько же, если не больше, молодых. Молодая семья: тридцатилетние родители, десятилетний сын. Истово молятся. Мальчик самостоятельно ставит у образов свечи. Рядом молодая мать и мальчик тоже лет десяти-одиннадцати. В отдалении мальчик лет пятнадцати в болоньевой черной куртке. Думал, зашел поглазеть. Нет, вижу — обходит иконы, прикладывается.
Еще одна фигура: тридцатипятилетний, тщательно выбритый, элегантно одетый… Пристально на меня взглянул, и сразу мелькнула мысль: «Откуда-то оттуда». Из райкома. Из общества «Знание». Из Совета по делам религии. Выйдя же за кладбищенские ворота, оглянулся, чтобы перекреститься, и вижу: идет этот человек и держит под руку сильно пожилую даму.
А впереди меня священник с каким-то юношей. Оживленно о чем-то говорят. Обгоняя, услышал, как молодой сказал:
— Материалисты утверждают, будто… А как же согласовать это…
Религиозная мысль живет, искра тлеет и уже разгорается. Даже здесь это видишь — на задворках города, в темном углу Васильевского острова.
Но я не об этом размышлял, когда шел по темной улице к остановке трамвая. Я думал — о детях.
Когда я вижу в храме детей, это всегда и радостно и горько. Но почему же, спросите вы, горько? А потому, что вспоминается всегда личный опыт, неудачный опыт воспитания собственной дочери.
Давно мне следовало коснуться этой, больной для меня темы.
Полигон
S.T.A.L.K.E.R.
Фантастика:
боевая фантастика
рейтинг книги
