Вершители Эпох
Шрифт:
— Не…вероятно… — только успела проговорить она, уклоняясь от отлетевшего в её сторону обрубка стеллы.
Фабула уверенно атаковал на дистанции, заставляя Фатума только поглощать и не давая времени ни на что, кроме отражений. Вайесс узнала этот стиль — её собственный — только теперь вместо чёрной энергии Пустоши он пользовался кристально белой, почти прозрачной составляющей межреальности, направляя и придавая ей форму одной лишь только силой мысли. Он нападал справа, сзади, по всему диаметру тела, не прекращая, — и Тральмар не выдержал, затрещал, захлёбываясь в крови собственных волн, разломленный трещинами и гневно вырывающийся наружу магмой истерзанной коры. Земля смешалась с водой и плазмой, образуя застывающие и снова распадающиеся узоры отчаяния и непереносимых мучений — игл, крюков, шипов и узловатых, фиолетово-алых очертаний того, что когда-то было природой.
Фабула
— Я всё ещё, — прокричал Фабула, направляя в сторону врага два гигантские, как остров, иглы, и движением рук швыряя их вперёд, — не простил тебя!
— Значит, я не могу тебе уступить, — ровным тоном ответил Фатум, вытаскивая меч из несуществующих ножен. Иглы в мгновение ока одним взмахом раскололись напополам, гулким эхом врезавшись в воду.
Они поднялись в воздух, и преображения на секунду остановились, но только на секунду, потому что Фабула сразу же вынул из межреальности лук и наложил на тетиву сотканную из зеркал стрелу. Юнмин в ответ прокрутил в руках меч, как делают все уверенные в себе бойцы на арене, и с неба копьями смерчей посыпались молнии, разрезая электричеством самые высокие глыбы. Торнадо окрасились в фиолетовый, и каждое дуновение ветра рвало на куски камни, поднимая твердь и разбрасывая во все стороны. Фабула выстрелил. Вспышка света нанизала на себя момент, проходя через единственный миг, оказываясь прямо у тела Фатума, но тот резко отпрянул назад и молниеносным взмахом взорвал стрелу тысячами звёздных искр. Вайесс заметила, что Джон, подражая ей, воспользовался моментом и перешёл в ближний бой, создав из солнечных лучей двухклинковый меч. Острия с режущим уши лязгом столкнулись, отсвечивая в стороны серебряными бликами, и пространство вокруг порвалось надвое, соединяясь в точке соприкосновения, впитавшей в себя все окружающие звуки. Надрывный металлический скрежет заставил землю заходить ходуном, то поднимая, то опуская материю звуковых вибраций. Может, из-за возраста, может, из-за опыта, но Джон побеждал, постепенно сдавливая Юнмина к земле одной физической силой, и чем больше он вкладывал, тем горячее становился воздух, начав понемногу плавить кожу вместе с одеждой. Вайесс теперь была настолько близко, что, казалось, ещё пара десятков шагов — и она сможет достать до них рукой.
— Я помогу, — мысленно обратился к ней Джон, готовясь к обороне. — Сделай то, что должна.
Вайесс кивнула, и из рук медленно, осторожно появилось лезвие, огранённое зубцами и напитанное силой до такой степени, что аннулировало воздействие белизны, возвращая землю вокруг в стабильность. Она вливала туда всё, до чего доставала — чёрные пески, куб, медленно перетекавший из пальцев, Око, глядевшее из глубин сущего, судьбы запечатанных под стеной Вершителей, красные отблески стены, собственную боль и память о Джоне, засевшую в голове греющими сердце словами. Она вливала в остриё собственную жизнь, свои воспоминания, свои мечты, свои страхи, и оно отзывалось на них протяжным, воющим гулом. А потом она поняла, что отдала слишком много, и, как только Джон обездвижил Фатума, держа его на месте всей оставшейся мощью, упала в беспамятство.
Вокруг была пустота — даже не бесцветная, просто «ничего». Она не знала, сколько это длилось, но показалось, что долго, потому что, когда что-то появилось рядом с ней, искрясь и подрагивая, она улыбнулась — искренне и по-детски. Это была линия судьбы — маленькая и девственно светлая, как только что взошедшее солнце. Она была из крепко связанных между собой, сжатых в одну сплошную длинную вереницу ярких пятнышек, пышущих огненным теплом. Потом появились ещё, ещё, и ещё, и вот уже Вайесс шла в коридоре из бесконечно одинаковых линий, тянущихся системными вариациями до самого горизонта, и каждая судьба менялась, разветвляясь притоками в разные стороны, соединяясь с остальными, постоянно преображаясь. Это была самодостаточность, вселенское спокойствие, и в этот момент она поняла: здесь не было ничего «важного» или «неважного», не было ничего «главного»
— Всё это время, — подумала она вслух, если только здесь существовали слова, — баланс нарушали… мы.
А потом она увидела их — две бесконечные красные линии — оборванные, израненные и потрескавшиеся от старости. Вселенная показала ей — они были ошибкой системы, заклинившей деталью, случайно появившейся от переизбытка энергии. Вайесс увидела их прошлое, уходящее вглубь веков, и все сделанные ими изменения, каждую переделанную человеческую жизнь, сплетённую с Нимами судьбу Фатума, и с ней — судьбу Джона Фолкса, увидела настоящее, застывшее картинкой на одном из пятен, и посмотрела в будущее, туда, где через пару шагов обе судьбы одновременно обрывались, возвращая рисунку идеальную геометричность.
Она коснулась обеих линий, и по ним побежали потоки воли, переливавшейся в её тело через соединения с каждым человеком пятнадцати миров. Она принимала их на себя не как владелец, а как посредник между необходимостью и собственной миссией, вливая их в чёрное, как ночь, и тонкое, как воздух, лезвие. Медленно потянулось время, с каждым мгновением возвращаясь в норму и перекрывая собой иллюзорное видение мира судеб. Вайесс заметила, как порвал распавшийся кокон Энью, как преодолел расстояние между ней и Фабулой, как создал из магии короткий нож… Душа рвалась остановить его, пресечь, самое главное, спасти Джона Фолкса, так что она повернула лезвие в его сторону, и тут же сдвинула обратно, пресекая собственные мысли. Ей показали, что этот вариант — единственный, и в этот раз не могла помочь ни её способность к импровизации, ни напитавшая её сила.
— Ты говорил, что придётся чем-то жертвовать, если необходимо, — обратилась она к нему, даже не надеясь, что он услышит. — Не думала, что придётся жертвовать таким.
Лезвие само подалось вперёд, утягивая её за собой и перетекая из руки в руку чёрным воском рукояти. Ей это надоело, надоело, что сама не может взять это в руки и поступить как считает нужным, надоело, что её тянут за собой, что из раза в раз она возвращается в волонтёрский отряд беспомощностью, бессилием, отрешённостью. Ей снова крутили как игрушкой эти надменные, бесстрастные, розово-голубые, переливающиеся тенями облака. И, оказалось, ничего она не оставила, да и как можно было оставить, как — забыть, пересилить, что должно случиться, чтобы она наконец поняла, поняла, «куда дальше» и «как дальше», но пока что перед глазами была такая же бессмысленность, как и в сердце, а клинок всё двигался вперёд, прорубая путь через секунды и ведя за собой её послушные руки.
— Нет! Пожалуйста, — по щекам градом катились кровавые слёзы, и жадно хватала их горечь татуировка, впитывая в себя эмоции, пока зазубренный клинок неминуемо приближался к цели. — Нет! В сторону!
Фатум отреагировал слишком медленно, или, может, она была быстрее, но когда он заметил, было уже слишком поздно и для него, и для Джона Фолкса. Два меча — чёрный и бесформенный, как космос, и синий, как штормовое море, — плавно прорезали одежду, потом кожу, добираясь до сердец через разрубленные ниточки уходящей жизни. Вайесс увидела, как на единственное мгновение слетает с лица парня эта вечно задиристая ухмылка, как разглаживается шрам, на секунду возвращая того улыбчивого парня, которого, наверное, когда-то знал Джон, и который теперь смотрел на неё, крепко держась за лезвие и всаживая его всё глубже и глубже в собственную память. Момент остановился разделённой реальностью, и они оказались вдвоём где-то посередине хода времени, будто время для них вдруг пошло в обратную сторону, уничтожая само себя.
— Забирай, — прошептал Юнмин, вкладывая что-то мягкое ей в руку, и из уголка рта потекла светлая струйка бессмертия. — Если он верит в тебя, я тоже.
— Я ничего… — плакала Вайесс, удивляясь тому, как могло скопиться внутри столько слёз. — Я ничего не могу. Я бесполезная… Я не могу ничего решить.
— Послушай… Говорю тебе как тот, кто видел гораздо, гораздо больше, — хмыкнул парень, кладя ладонь на раскиданные во все стороны чёрные щупальца волос, и те послушно улеглись на место, шипя от касания белизны. — Тебе не нужно ничего решать. Не нужно…