Вернись и полюби меня
Шрифт:
– Северус прав, солнышко, - мягко сказала мама, поднимаясь со стула.
– Пошли – давай переоденем тебя в пижаму и дадим отдохнуть.
Лили последовала за ней. Петунья и Сев остались сидеть за столом.
Мать расхаживала по комнате и шебуршала по ящикам, доставая для Лили ночную рубашку и чистые носки.
– Не стоило отпускать тебя прошлым вечером. С другой стороны – может, и к лучшему, что ты оказалась рядом с Северусом в тяжелую для него минуту.
– Ой, ты себе даже не представляешь. Его мать – такой ужас кромешный… -
Но его там не было, да и не могло оказаться: возможно, в шестнадцать он еще и мог бы заявиться в ее спальню в разгар переодевания, но у взрослого Северуса уже явно хватало смекалки, чтобы остаться на месте. Даже в компании Петуньи.
Мать расстилала кровать. Помедлила в задумчивости – и продолжила это занятие.
– Ну вот и все, милая, - сказала она, подтыкая одеяло вокруг переодевшейся дочери.
– Отдых – лучшее лекарство.
– А я думала, смех, - пробормотала Лили.
Если так, то понятно, отчего я заболела: длительная нехватка смеха в острой форме…
– Ох… Мам?
– мать взглянула на нее вопросительно, поставив на прикроватный столик коробку с бумажными салфетками.
– Можешь проследить, чтобы этот упрямец чертов не ушел домой без новой куртки?
– она махнула рукой в направлении пакета с покупками, который унесла на второй этаж, как только уверилась, что мать не собирается выгонять Северуса за ее спиной.
– Его развалится при первом же ветре, поэтому я взяла ему новую, но он, мерзавец, ее не берет, а у меня сейчас слишком распухла голова, чтобы нормально его застращать.
Лили зажмурилась – настолько у нее зачесались глаза. Мать молчала так долго, что она почти решила их открыть, чтобы посмотреть, не вышла ли та из комнаты. Но потом мама произнесла – негромким, ласковым голосом:
– Конечно, солнышко, - и Лили почувствовала, как лба легонько коснулись нежные губы; на мгновение ее окутал запах парфюма – потом зашуршал бумажный пакет, и мать ушла, забрав с собой ее покупки.
***
Когда Лили проснулась, в комнате начало темнеть. Пока она дремала, во-первых, успел наступить вечер, а во-вторых – к ней в рот запрыгнула жаба, забилась поглубже в горло и там застряла. В уши же, судя по всему, кто-то напихал ваты.
Эксперимента ради Лили попробовала застонать. Когда она в последний раз умудрялась так расхвораться?.. Она и забыла, насколько погано себя при этом чувствуешь. И все же та Сириусова еда из индийского ресторанчика была гораздо хуже. Лили тогда отравилась, и Гарри проорал всю ночь, потому что никто из мужчин не сумел его угомонить – от этого воспоминания ей захотелось смеяться и плакать одновременно.
Кто-то постучал в дверь и распахнул ее, не дожидаясь ответа. Лили сощурилась в полутьму; заходящее солнце отбрасывало на стену последний золотистый росчерк.
– Петунья?
– прохрипела она.
– Мамуля решила, что тебе пора подкрепиться, - сказала размытая
– Который сейчас час?
– спросила Лили, отталкиваясь от кровати, чтобы сесть. Голос прозвучал измученно и сипло. Есть совершенно не хотелось, но она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что от пищи лучше не отказываться. Судя по пару над глубокой тарелкой, там был какой-то суп.
– Начало четвертого. Ты проспала два с половиной часа – если хочешь уснуть ночью, тебе уже хватит.
Петунья поставила поднос к сестре на колени и принялась ловко и почти суетливо наводить на нем порядок. Лили оставалось только похлопать глазами на это воистину королевское великолепие: тарелка стояла на подставке под горячее, ложка лежала на белоснежной салфетке. Чай тоже оказался выше всяческих похвал – безупречного светло-коричневого оттенка: Лили всегда наливала в него больше молока, чем чая.
– Просто изумительно, - сказала она сестре, взяв с подноса стакан с апельсиновым соком и осушив сразу половину, чтобы утихомирить першение в горле.
– Со стороны это сложным не кажется, - ответила Петунья пренебрежительно, но наметанное ухо Лили уловило в ее голосе нотки самодовольства.
– Я бы все так разложить не сумела.
– Вряд ли искусству сервировки учат… в том месте, - Петунья поджала губы, недовольно раздувая ноздри.
Лили ожидала, что сестра покажет спину после первого же упоминания о Хогвартсе – однако, к полному ее недоумению, та развернула стоявший у письменного стола стул с подлокотниками и уселась на него.
Решив, что лучше всего промолчать и съесть свой суп, Лили так и поступила. Петунья принесла ей куриный бульон – неужели сварила специально для нее? Как ни маловероятна была эта неожиданная забота о “чокнутой сестрице”, Петунья не стала бы готовить его на ужин – возможно, она варила курицу, и у нее остался лишний бульон?
– А где мама?
– спросила Лили и поморщилась, надеясь, что сестра не воспримет эти слова как попытку обидеть.
– Я сказала ей оставаться внизу. Возможно, ты и не в курсе, - добавила она таким тоном, словно ничего другого от своей эгоцентричной сестрицы и не ожидала, - но мамуля в последнее время очень устает. Не хочу, чтобы она от тебя заразилась.
– И я тоже, - только и сказала Лили. Кстати об усталости: у нее не хватало сил, чтобы раз за разом опускать ложку в бульон, так что она отложила ее в сторону, поднесла тарелку ко рту и отпила большой глоток – к вящему шоку Петуньи.
“К черту все”, - подумала Лили. Она слишком утомилась, чтобы изображать вежливость – спросит то, что действительно хочет, и баста.
– Мама уговорила Северуса взять куртку?
– Да, - холодно сообщила сестра. Спрятавшись от нее за тарелкой, Лили закатила глаза.