Вернись и полюби меня
Шрифт:
– Символ моего факультета змея, а не лисица.
– Ну, возможно, вам следует его поменять. У змей, бедняжек, такая плохая репутация…
– А у лисиц она, конечно, намного лучше, - хмыкнул Северус.
– Так что это за идея, которую ты – наверняка ошибочно, прошу заметить – считаешь хитроумной?
– Только не сердись на меня, ладно?
– попросила она, неожиданно осознав, как наивно с ее стороны принимать за чистую монету все, что касается Сева. Не может быть, чтобы его и впрямь настолько не задела смерть отца, как он пытается продемонстрировать.
– Я подумала – и так много всяких гадостей
В ответ – только тишина. Длинная и безмолвная. Обнаружив, что все-таки закрыла глаза, Лили заставила себя сначала их открыть, а затем взглянуть на Северуса. Однако на лице его не отражалось ни злости, ни отвращения; наоборот, он словно что-то прикидывал. Пристальный, оценивающий взор.
– Идея, достойная Слизерина, - произнес он обыденным тоном. В какой-то момент Лили снова взяла его за руку, сама того не заметив.
– На редкость тупая затея, верно?
– вздохнула она.
– Так сразу и скажи, что это такой же маразм, как кинуться под колеса автомобиля. Я лишь подумала…
– С объективной точки зрения, у данной тактики имеются определенные шансы на успех. Что же до точки зрения твоей матери – тебе лучше известны особенности ее субъективного восприятия.
Да, он и впрямь научился говорить фразами, словно списанными из трактата по зельям викторианской эпохи.
– Думаю, это может сработать. Я еще не рассказала ей, отчего вчера опоздала домой – она, кстати, основательно на меня за это разозлилась – но мне кажется, если она узнает, то это… все упростит.
– Ты имеешь в виду – твоя мать не ринется с воплем в атаку, едва завидев меня на пороге, - заметил Северус с мрачной проницательностью – и в утверждении этом содержалась куда большая доля неприятной истины, чем она бы того хотела. Лили покраснела, и он склонил голову набок, словно собираясь возразить.
– Я много лет был Пожирателем Смерти. И приложил значительные усилия, чтобы научиться вести себя… некомфортно для окружающих.
Лили готова была дать голову на отсечение, что дальше собственной гостиной за вдохновением ему ходить не пришлось.
– Значит, ты со мной?
Ответ она не расслышала, потому что чихнула с такой силой, что на мгновение ей показалось – у нее сейчас уши отвалятся. Под носом затрепыхался ослепительно-белый платок; она изловила его и высморкалась.
– Этот был клекот стаи гусей?
– поинтересовался Северус.
– Молчи лучше, - Лили шмыгнула носом и промокнула слезящиеся глаза.
– Не знала, что ты обзавелся привычкой носить с собой носовые платки.
– Не обзавелся.
– Ты его просто наколдовал?
– Лили была поражена. Не знай она правды, сочла бы, что платок куплен в Хэрродс; белоснежный батист был достоин нагрудного кармана какого-нибудь банкира. Что ж, наколдован он или нет, сохранить его явно стоило, так что Лили сунула платок в карман куртки.
– Что ты там говорил, пока я чуть уши себе не отчихала?
– Я сказал – если твоя мать позвонит в полицию, я всегда успею выпрыгнуть из окошка и аппарировать.
***
Коварный план по примирению матери с Северусом наткнулся на первый подводный камень
Разумеется, эти крики услышали даже русские в Москве, так что мать их не услышать просто не могла. Особенно с учетом того, что она как раз спускалась по лестнице со второго этажа. После короткого монолога на тему “хорошие манеры в обществе гостей” мать наконец перевела взгляд на Северуса – тот прислонился к двери с таким видом, будто ждал, что его сейчас схватят за ухо и вышвырнут из дома. Последовала очередная долгая пауза.
– Соболезную твоей потере, Северус, - очень тихо сказала мама.
– Он в лучшем мире, - ответил тот. Лили заподозрила, что никто, кроме нее, не расслышал нотки горечи в его голосе.
Петунья заперлась на кухне; перспектива обедать за одним столом с нежеланным гостем обрадовала ее примерно так же, как репьи в хвосте – мокрую кошку. По дому расползался аромат лукового супа; Северус, Лили и ее мать тем временем сидели в гостиной и мучительно пытались не молчать. Сев был немногословен и безупречно вежлив, мать – серьезна и преисполнена ненавязчивого сочувствия, Лили же настолько нервничала, что у нее даже нога то и дело дрыгалась. Кроме того, после того жуткого чиха она всерьез расклеилась – ей то и дело приходилось доставать платок Северуса, чтобы вытереть нос.
Они сели за стол – на первое был луковый суп с хлебом – и Петунья пристроилась в самом дальнем конце, как можно дальше от Сева. Мать заняла место рядом с ней; Лили понадеялась, что исключительно из солидарности. За столом было тихо – только звякали о фарфор столовые приборы. Зато никакого скандала. Пока что.
Лили едва успела уткнуться в салфетку – жгучее желание чихнуть слишком поздно предупредило о своем грядущем визите. Снова в состоянии дышать, она вынырнула из салфетки, и у нее тут же закружилась голова.
– Уф-ф, - выдохнула Лили.
– Боже правый, - сказала мама.
– Как ты себя чувствуешь, милая?
– Нормально, - хрипло ответила она, хотя уверена в этом отнюдь не была. Высморкалась в салфетку – но, похоже, ее нос обзавелся прямо-таки бесконечным запасом соплей.
– Вот черт.
– Ты простыла, - заявил Северус уверенно, - потому что носилась по городу в слякоть без зонтика или хотя бы шапки. Ну и кто тут, спрашивается, неспособен о себе позаботиться?
– Ой, заткнись. Спорим, ты будешь следующим, кто заболеет – в твоей куртке даже церковная мышь продрогнет.
Она снова чихнула, на этот раз в суп. Просто великолепно. Что ж, это хотя бы были ее родные микробы.
– Спорим – ты только масла в огонь подлила, когда с утра пораньше потащилась в магазин со стадом таких же маньяков, - продолжал настаивать Северус, сволочь безжалостная.
– У тебя глаза покраснели. Прекрати чихать в суп и марш в кровать.
Лили невольно подумалось – должно быть, таким же тоном он командовал студентам нарезать плоды смоковницы абиссинской.
Она украдкой глянула на другой конец стола – мать и Петунья уставились на них с Северусом как-то странно, но ее голова была настолько забита соплями, что думать ею уже не очень получалось.