Вернись и полюби меня
Шрифт:
Она утерлась ладонью – от грязи защипало глаза. Корни деревьев впивались в колени, сверху дождем сыпалась сухая земля и застревала в волосах, по шее, кажется, кто-то полз, а воздух обжигал легкие, но она по-прежнему не останавливалась.
В голову закрался вопрос: а когда, собственно, Джеймс перестал нападать на Сева? Она раньше думала, что на седьмом курсе: смерть матери заставила его повзрослеть, он перестал швыряться проклятиями во всех подряд, и все эти отвратительные драки и заносчивые манеры ушли в прошлое, а на передний план выступили те черты характера, которыми Лили в моменты
“А может быть, - прошипел ее внутренний дементор, - они думали, что ты и сама все знаешь, и тебе плевать. Может, и Северус так думал – потому-то он сейчас и ушел”.
В боку отчаянно кололо, мышцы сводило от боли – бедра, икры, поясница… Когда же этот клятый тоннель наконец закончится?
Кажется, ее мысленный вопль сработал как призывающее заклинание: свет впереди приобрел очертания и оформился в круглый проход. Слава Богу.
Подтянувшись на дрожащих руках, она заползла в хижину и практически рухнула на грязный пол. Чуточку отдышалась, а затем села и огляделась по сторонам.
Бардак переходил все границы. Растерзанная мебель, выбоины на стенах, дыры в полу – а сами доски были испещрены шматками грязи, клоками пыли, обрывками обоев и какими-то липкими темными пятнами, в которые и вглядываться-то не хотелось. Ремус рассказывал, что до того, как Джеймс и остальные освоили анимагию, превращения часто плохо для него заканчивались – в волчьем облике он мог себя погрызть или покалечить…
К глазам подступили слезы. Как они только могли – быть такими добрыми и заботливыми с Ремусом и такими жестокими с Северусом?
Едва держась на заплетающихся ногах, Лили подошла к заколоченному окну и заставила гвозди вылететь из досок. Здесь оказалось выше, чем она думала; земля ударила по пяткам, лодыжки прострелило болью, но, к счастью, обошлось без проблем посерьезнее. Она завернула за угол и увидела Хогсмид – огни, светившие приветливо и ярко в уютной лощине чуть ниже линии горизонта.
Лили с трудом перелезла через кое-как сколоченный забор и побрела вниз, в сторону деревни, спотыкаясь на ухабистой дороге.
Там было темно и холодно. Под лучами ущербной луны тускло переливался снег – а тени, наоборот, становились ярче, точно жирные росчерки угольного карандаша. Резко чернели деревья – того же цвета, что и небо, они казались кляксами, протекшими сверху на полосу горизонта, и тяжелые мерцающие облака расступались перед лунным диском, будто напуганные его жгучим сиянием.
Как же ей связаться с Севом? Через совиную почту? Если они закрыты, придется туда вломиться. Оставить им немного денег и…
Вот только денег у нее как раз и не было. Она ничего с собой не взяла, только ту мантию, что на ней, и свою палочку. Тьфу ты.
Что ж, придется вломиться к ним сейчас, а заплатить потом. Нужно отправить Северусу записку, пока он не исчез окончательно; как-то предупредить его, что…
Ой, какая же я все-таки дура.
Она остановилась
– Экспекто патронум!
В холодном ночном воздухе заискрилась лань, развернулась на месте и понеслась на север, промелькнув перед глазами, как метеор.
Лили побежала за ней.
Деревню пришлось обойти стороной – из опасений, что на главной улице она привлечет к себе слишком много внимания. Лань уже давно скрылась из виду; когда Лили уловила в темной дали последний отблеск, та все еще мчалась на север. Значит, и ей туда же. Хотелось надеяться, что Сев все-таки повернет назад – ох, только бы он повернул…
А если нет, то она просто продолжит идти вперед. Не остановится, пока его не нагонит.
Теплый свет Верхней улицы остался далеко позади. Лили пробиралась задворками – мимо домиков, беспорядочно разбросанных по равнине, которая дальше переходила в предгорье, и в конце концов снова вышла на дорогу, к тому месту, где та заканчивалась, упираясь в ограду. Найдя ступеньки, она перелезла на другую сторону изгороди и оказалась на пустоши, которая тянулась вдоль подножья горы.
– Укажи!
– снова скомандовала она палочке, и та послушно повернулась на север. Лили двинулась в том направлении, время от времени перебираясь через россыпи камней, и наконец огоньки Хогсмида растаяли во мраке, и она осталась одна. Ни звука – только ветер, ее собственное тяжелое дыхание да шорох шагов по холодной, бесплодной земле.
Тучи раздвинулись, и снова показалась луна – крупнее, чем раньше, и ниже висящая в небе. Хлынул серебристо-белый свет, омывая высокие валуны, и их тени опрокинулись вниз и потянулись к Лили.
Где-то в дюжине метров впереди появилось что-то черное, отделилось от затемненной верхушки скалы. Лили оцепенела, сердце замерло в груди…
Но это оказался не Северус. Это была мантикора.
Вокруг ее гривы нимбом сиял лунный свет. Лили скользнула взглядом по ее хвосту – черному, с резко очерченными угловатыми выступами и ядовитым жалом на конце. Глаза твари горели во тьме, как два рыжих уголька; точь-в-точь как те сигареты, что курил Сириус после смерти Регулуса.
Мантикора подобралась, напрягла мышцы – лунный свет мазнул по согнутой задней лапе – и прыгнула.
Внутренний голос завопил: “Ты что творишь?!” - но Лили зажмурилась и прокричала:
– Иллюминатус!
Под веками вспыхнуло – свет ударил ослепительной волной, и мантикора истошно заверещала. Лили открыла глаза – тварь хлопала себя по лицу, металась то вправо, то влево, но нюх она явно не потеряла, так что…
Заклинание дымовой шашки слетело с палочки само – Лили даже не успела осознать, что совершает ошибку: да, дым скрывал ее от мантикоры, но в то же время и мантикору от нее. Что ж, та теперь ослеплена как минимум дважды; самое время убираться куда подальше. Только не в деревню, к людям эту зверюгу подпускать нельзя, но вот если заманить ее в какое-нибудь ущелье…