Верховный Издеватель

Рощектаев Андрей Владимирович

– А ещё, мам, похожая история, - вспомнил-перебил Ромка.
– Один мужик ходил в лес кормить белок - и однажды написал в Интернете: я новый вид белок открыл - с тонкими хвостами. Ну, описал их повадки. Они, мол, очень доверчивые: едят прямо с руки. Очаровательные создания. И фотографии их выложил. А на фотографиях... крысы! Ему и написали: дурак, это же крысы! Он после этого не то что кормить, а вообще в тот лес ходить перестал...

Марина вдруг задумалась и с болью сказала про себя:

"А ведь и на "детдомовцев" многие смотрят как на тех тараканов или

крыс. Просто ребёнок - "ой, какой хорошенький", а чуть узнают, что "детдомовский" - всё, уже клеймо! "Уличный, заразный. Вор, небось. Наркоман... Готовый будущий уголовник! Яблочко от яблони..." Пожалеть-то, конечно, пожалеют, но... на расстоянии. Вздыхать ведь - не помогать. Жалеть - не любить".

Но только зачем все эти облака, мельницы, пруды, кувшинки... если Саша останется в детдоме? И зачем на свете столько церквей, святости, красоты, благодати, если хоть кто-нибудь останется в аду навсегда? Неужели Змею будет позволено одержать хотя бы такую частную, зато бесповоротную победу? Ведь его девиз - четыре слова: тонешь сам - топи другого! Неужели фараону всё-таки позволят навсегда утопить хоть кого-то вместе с собой.

Или... это всё-таки от нас зависит? Если так, не отдадим ему никого - ни себя, ни тех, кто рядом.

(1). А. Макаревич "Место, где свет"

8. Центр циклона

Отец Мой доныне делает, и Я делаю.

Ин. 14, 12

Счастье - это когда знаешь,

что делать, и делаешь это.

Александр Ильичевский

– Вот бы с вами ещё на теплоходе поехать...
– как будто мечтательно сказал Саша после Ипатьева.
– Жаль, Лукич наш, конечно, не разрешит... об-лом-с!

– А вдруг разрешит?
– сказал Рома.
– Мам... ты бы с ним поговорила! А вдруг разрешит...

– Да не, не разрешит! Знаете, какой он строгий...
– провоцировал Саша.

– Это Лукич-то строгий!?
– усмехнулась мама Марины, ровесница и знакомая Лукича.
– Ну-ну! Впрочем, кому как - говорят же: "Сильнее кошки зверя нет!"

– Ну, а ты-то хочешь?
– переспросила Сашу Марина.

– Ну, я-то хочу. Да разве моя хотелка что-то решает!

Настроившись таким образом, Марина без особых надежд отправилась к Ферапонту Лукичу, директору детдома.

– Да берите... да с руками, с ногами, с потрохами! Маму я вашу уважаю, вот что! А когда я человека уважаю, то... Только расписочку маленькую напишите и берите.

В провинции всё просто. В глубинке власть змея разбивается о почти всеобщую беспечную семейственность отношений: все же друг другу более или менее родные ("сосед" - это тоже степень родства!). Что-то у нас порой даже проще, чем на Западе. Какая-то стихийная демократия тех человеческих отношений, к которым "закон не лежит". Побольше бы их было, таких отношений!

Марине вдруг подумалось: "Вот

и в царстве... какие хорошие, бывают отдельные цари! Один Николай II чего стоит! Но если сама система работает вразнос, кому они там помогут, при всей-то своей доброте. Одному-двум таким вот сашам? И это - великое дело... но что же делать с тысячами других саш. Тем будут в это же самое время выжигать клеймо на руке, как рабам... да они рабы и есть!"

А Ферапонт Лукич даже обрадовался и сказал, что вообще всё очень кстати, что Аглаида Петровна давно уже жаловалась на Сашу. По дому, мол, помогать ленится, и ещё грубит, и ещё не слушается:

"С ума я сойду с ним - до конца лета ещё такого держать!.. Куда хотите, его девайте. Я-то ведь думала, когда брала, - такой славненький, такой хорошенький мальчик. Ох, и дура я была! Откуда ж такие берутся! Как вы их там воспитываете-то!?"

А по описаниям Саши, у него тоже выходило что-то вроде жития Гека Финна у вдовы.

В общем, Лукич посоветовал Марине вообще на всё лето Сашу у Аглаиды Петровны забрать... чему и Саша, и Аглаида Петровна взаимно несказанно обрадовались!

– Будешь теперь жить у нас...
– объявила Марина по возвращении.
– Ну, если, конечно хочешь, - подмигнула она.

Санька на радостях прошёлся колесом.

– Видите, как я солнышко умею делать! Вам уж там, наверное, наговорили, что сам-то я не солнышко... Ну, зато я его делать умею. И вообще я хороший паркурщик!

И нечаянно подцепив ногой старое трюмо, вмиг смахнул вазу. От резкого звона и разлёта осколков, сиганул из окошка в палисад перепуганный Шампиньон.

– Упс!.. Ой, простите!.. Это я щас сам всё смету - вы только не обижайтесь. Не обижаетесь?

– Да уж нет!
– сказала Марина.

– Ну, и хорошо. А говорят, посуда бьётся к счастью... Это за новое житьё!

Саша пошёл за веником и оглянулся...

– Я опасный, как хлеб на масле!
– добавил он, торжественно воздев руку.

– Почему?

– Потому что масло на хлебу!

Да, в мирных условиях с таким характером нелегко! Всё в нём было какое-то... по самой высокой шкале. Самостоятельный - даже слишком. Бойкий - до откровенного риска. Временами рассудительный не по возрасту. Временами обезбашенный - аж боишься за него! Заботливый к тем, кого любит - до горячей привязанности и... боящийся к кому-либо привязаться. Всё это в одном человеке, и человеку этому 12 лет.

Смены настроения у него бывали стремительными. Из веселья его могло резко зашвырнуть в дебри какой-то недетской депрессии - он вдруг апатично умолкал, замыкался и даже на вопросы отвечал отрывисто, односложно. И глядел недобро, как на чужих. Похоже, в такие минуты он и сам себе был чужой. Целый мир был виноват перед ним - но он ничуть не снисходил до обвинений в его адрес, а просто не желал с ним разговаривать. Поскольку и Марина с Кириллом были частью этого нашкодившего мироздания, то и они себя чувствовали виноватыми под этим взглядом. И как у него испросить прощения?