Верь мне!
Шрифт:
Последний пассажир влетел в салон, когда стюард уже собирался закрыть дверь.
Переведя дух, он протянул стюарду свой билет и тот указал на место рядом с симпатичной блондинкой, которая неотрывно глядела в иллюминатор. Сумасшедшая гонка к трапу самолета, состояние тяжелого похмелья, — нет, ему необходима сейчас хорошая сигарета.
— Здесь можно курить?
Курить здесь было нельзя.
— А в салоне для курящих есть свободные места?
— Сэр, сейчас пойдем на взлет, — стюард закрывал дверь, — когда мы будем в воздухе, я, возможно, чем-нибудь смогу помочь вам.
Расстроенный, Зекери Кросс сунул билет в конверт, где лежал еще один — на обратный путь, и небрежно опустил конверт в карманчик
Блондинка, опустив глаза, встала, чтобы пропустить Зекери на его место. Он окинул ее с головы до ног взглядом знатока, оценивающе, у него в этой области была огромная практика: итак, дорогая спортивная обувь, бежевые льняные брюки и шикарная мужская куртка. У нее были хорошие пропорции и, по всей видимости, стройные ноги. Натянутое выражение лица под слоем косметики, ни намека на улыбку — возможно, она не выносит самолет? Одним словом, девочка что надо, правда, слишком худа на его вкус. Он взглянул на ее модельную стрижку: цвет волос скорее всего натуральный. Зекери поразила необычная бледность ее лица, как будто она провела много времени в подземелье. Ей где-то немного за тридцать, точнее возраст определить было сложно. Он заметил тяжелое обручальное кольцо, золото высокой пробы, слегка потертое. Он решил, что перед ним секретарша какой-нибудь высокопоставленной шишки, в отпуске. Секретарша, но не жена. Жена летела бы первым классом.
«Что собственно ей понадобилось в Белизе? Там нет мест для прогулок», — с раздражением подумал Зекери. Он закинул свою поношенную армейскую куртку в багажник над головой, а рюкзак затолкал под переднее кресло. Черт возьми, он и сам не знал, зачем отправился в это путешествие.
Он вздохнул и разлегся всем своим шестифутовым телом на заскрипевшем под его тяжестью кресле. Он не выносил закрытое пространство самолета и заранее с неприязнью думал о предстоящих трех часах полета. Раздражение его росло: опоздание на посадку стоило Зекери такого желанного сейчас места в салоне для курящих, да еще, может быть, в проходе, где можно удобно вытянуть ноги. Правда, хорошо уже то, что он вообще успел на самолет, и потом женщина в соседнем кресле выглядит довольно… интересно. Он успокоился. Если бы она к тому же не была такой ледышкой, дела обстояли бы совсем неплохо. Может быть, он упросит ее уступить место в проходе? Хотя вряд ли это удастся. С такими ногами, как у нее…
Молча они пристегнули ремни, и стюардесса начала свое традиционное обращение к пассажирам.
Элисон мельком без всякого интереса взглянула на вошедшего в салон высокого мужчину, по-видимому, чуть не опоздавшего на самолет. И снова, отвернувшись к окну, она вдруг вспомнила, как однажды вылет самолета был задержан специально для нее, опаздывающей на рейс. Три года назад. Лимузин на безумной скорости примчал ее в аэропорт за несколько секунд до отправления самолета. Ее шофер бросился сломя голову к дежурному по аэропорту, а тот в свою очередь быстро сообщил о ней служащему на летном поле. И пока она ехала по бетонной площадке в любезно предоставленном для нее одной автобусе, а затем всходила по трапу, они терпеливо ждали, быстро и аккуратно погрузив на борт ее багаж.
Эта предупредительность была вызвана ее громким именем, ведь тогда она считалась достопримечательностью Чикаго. И она всходила на борт самолета с высоко поднятой головой и с волнующим чувством собственной значительности. Тогда она летала только первым классом, на этом настаивал Чарльз Галле. Она раздаривала автографы служащим авиалинии, ставя их на своих фотографиях и просто на салфетках. Это было неотъемлемой частью ее прошлой жизни.
Она пристально смотрела через двойное стекло овального окна на спешащие по своим делам заправочные машины и багажные тележки и размышляла. Может быть, это правда, что каждое мгновение нашей жизни порождает следующее, и они сливаются в одну цепь судьбы. Если бы она тогда вылетела в Нью-Йорк часом позже, ее жизнь сложилась бы совсем иначе.
Морозный узор нарисовался на окне, и она следила за ним глазами. Могла ли она изменить свою судьбу? Может быть, действительно существует рок, предначертанность пути? Почему люди так бесцеремонно врываются в ее жизнь? Вопросы множились у нее в голове.
Погруженная в свои мысли, она вздрогнула, когда незнакомец неожиданно возник перед ней. Чувствуя себя неуютно под его испытующим взглядом, она отступила в проход, давая ему возможность пройти на свое место, и отвернулась в сторону, не желая встречаться с ним глазами и завязывать знакомство.
А что если он именно тот человек, который сможет изменить ее жизнь? Но чтобы это узнать, надо сойтись с ним поближе. Ах, если бы она знала заранее, кому позволить приблизиться к себе, а кого держать на расстоянии.
Бессознательно она прикрыла рукой золотое кольцо и, когда он усаживался в кресле, бросила украдкой взгляд на его профиль. Изнуренное лицо человека, которому пришлось несладко в жизни.
В глубине салона расположилась молодая индейская женщина. Она накинула на плечи тонкий черный шарф, туго стянув его, и крепко обеими руками прижала к своему худенькому телу дешевую клеенчатую кошелку. Неприметная, в красной хлопчатобумажной аккуратной юбке, белой блузке и прочных кожаных башмаках, она почувствовала, как самолет тронулся вперед и тут же замер.
Она вцепилась в поручни и попыталась выглянуть в окно, чтобы узнать в чем дело. Самолет опять дрогнул, двинулся было вперед и тут же остановился. Но похоже, никто не проявлял особого беспокойства, и она тоже начала воспринимать все происходящее как должное.
Когда капитан объявил, что их самолет — четвертый в очереди на взлет, женщина постаралась забыть о том пакете. Такие вещи ее вообще не касались. И может быть, они не просвечивают рентгеновскими лучами пакеты.
Самолет вздрогнул, покатился по взлетной полосе, набирая скорость и взмыл в воздух. Она молилась Балуму, богу племени ягуаров. Она принадлежала к этому племени, и поэтому Балум должен был услышать ее. Мужчина в соседнем кресле задвигался, меняя позу, и она притворилась спящей, вручая свое будущее в руки бога Балума и Хачекума, повелителя подземного мира.
В то время, когда самолет круто взмывал вверх, Зекери пытался достать пачку сигарет из рюкзака, наклонясь всем корпусом вперед, с трудом сопротивляясь давлению гравитационных сил, вжимавших его назад в кресло. Он испытывал непреодолимое желание закурить, усиленное только что пережитой нервотрепкой и спешкой на самолет. Кроме того, с похмелья у него раскалывалась голова. И казалось, боль удесятеряло то раздражение, которое Зекери чувствовал, страдая от невозможности спокойно и свободно предаться своей пагубной страсти — курению. Его младший брат Джерри, спортсмен, никогда в жизни не куривший, любил повторять ему, что сигареты однажды сведут его в могилу. Положив пачку на подлокотник кресла, Зекери опять потянулся к рюкзаку, на этот раз за спичками. Он чувствовал, что давление на его тело ослабело, самолет набрал высоту и лег на курс над Атлантикой.
При виде сигарет Элисон оторопела, внутри у нее опять что-то мелко задрожало, а мускулы желудка свело спазмой. Она выпрямилась в кресле, расправила плечи, стараясь подавить растущую панику. Но ничего не могла с собой поделать.
— В этом салоне нельзя курить, — заявила она голосом, звенящим от напряжения.
Ее слова и тон, которым это было сказано, разозлили его. Вот стерва! Нет, чтобы сказать с улыбкой: «Привет, как дела?»
— Ладно. Я знаю об этом, леди, — вызывающе ответил он с застывшей на лице улыбкой. Он был слишком не в духе, чтобы препираться с агрессивно настроенной, пусть даже и привлекательной, женщиной, не выносящей курильщиков.