Венецианская маска
Шрифт:
Я беззвучно прошептала «чао» и на негнущихся ногах проследовала на кухню, где Томас уже вовсю хозяйничал с моим напитком.
— Глазам не верю! Габри пригласил профессора?!
— Не Габри, — хмыкнул Томас. — Сара. Ты все поймешь, когда увидишь ее костюм.
— Какой костюм?
Эффектная блондинка, точно почуяв зов, сама пересекла порог:
— Йо-хо-хо, и бутылка…! Анна, чао!
Я кисло улыбнулась. Сара была уже сильно под шафе. В обтягивающем кислотно зеленом платье из миллиона пайеток она казалась змеей, только что сбросившей кожу. Декольте было настолько
— Анна, опаздываешь! Знаешь, как это неприлично в приличном обществе? А я такая пьяная, что голова кружится, — не без усилий Сара взгромоздилась на барный стул и скинула вторую туфлю, поставив босые ноги на подпорку. — Как тебе мое платье?
— Очень эффектное. Но разве мы должны были прийти не в костюмах?
— Это костюм морской царевны, — не моргнув глазом оттарабанила она. — А ты кто? Дай угадаю, Фрида Кало?
— Я Оракул. Вижу все земное и небесное, все тайное и сокровенное, и твоя судьба передо мной как открытая книга.
— И что там написано? — с жадностью уставилась на меня Сара, хлопая ресницами с видом форменной дуры.
Я сделала пассы руками над ее головой, выдержала паузу, потом торжественно продекламировала:
— Ждет тебя дорога дальняя, и большое приключение на том пути, творческий старт и новое начало, но бойся дьявола, притаившегося у излучины…
Томас поставил перед нами два мохито, обратившись к Саре «Ваше величество». Глаза бывалого пирата утонули в ложбинке ее грудей, но даже если Сара это и заметила, виду она не подала.
— А я тут не одна, ни за что не поверишь с кем…
— С кем же?
— С твоим любимчиком, профессором Палладино!
— С чего ты взяла, что он мой любимчик? — поморщилась я. Уже не первый раз в университете надо мной подтрунивали по поводу моей «безответной влюбленности» в профессора. О реалиях наших с ним отношений, кажется, никто не догадывался.
— Да ла-а-адно, мы все знаем, ты свои картины слюнями залила…
— Ну да, — ядовито процедила я, — конечно, только и мечтаю, чтобы подержаться за его кисточку.
Это показалось Саре настолько смешным, что она подавилась коктейлем. Пока она боролась с хохотом и кашлем, Томас нагнулся к моему уху:
— У меня хотя и нет третьего глаза, но девчонку сегодня трахнут и как следует. Подфартило профессуре. Сара, как говорят итальянцы, настоящая figa.
У меня в груди точно открылась морозильная камера. Сердце обожгло невыносимым холодом. На глаза навернулись слезы. Я спросила у Томаса, где находится туалет, и пошла по указанному направлению, опустив глаза, боясь случайно натолкнуться на профессора или кого-то из тех, с кем поддерживала более-менее дружеские отношения. Мне было необходимо немного личного пространства. Просто открыть кран, подставить руки под теплую воду, и смотреть на себя в зеркало, пока кровь не схлынет с щек, и черная дыра внутри не затянется.
Щелкнул выдвижной замок, и дверь ванной открылась. На меня шагнул профессор Палладино.
— Анна, — он улыбнулся мне
— Мы можем поговорить? — попросила я, и он шагнул назад в ванную, сделав приглашающий жест рукой. Мы закрылись на задвижку. Сердце бешено застучало у меня в груди.
— Ты пришел с Сарой?
— Ты ревнуешь? — довольно прищурился Франческо, касаясь моей руки.
Я сделала шаг назад.
— Я просто думала, что такие как она, не в твоем вкусе.
— А какая она?
— Ты знаешь, что я имею в виду. Не заставляй меня произносить это вслух.
— Jactum tacendo crimen facias acrius. Как же все у тебя чинно, уклончиво и благопристойно. Скажи мне, Анна, как твои картины смогут говорить правду, если истине ты предпочитаешь недомолвки?
Кто-то снаружи щелкнул выключателем, потом бешено задергал ручкой. Я нервно оглянулась. Франческо приложил палец к губам. Мы остались почти без света, если не считать крошечных лампочек над зеркалом. Снаружи раздалось два стука, потом послышались недовольные удаляющиеся шаги. Свет нам так и не включили. От музыкальных битов, раздирающих квартиру, дверь вибрировала.
— Ты злишься на меня, — констатировала я, подождав, пока шаги смолкнут.
— Mea culpa, — виновато улыбнулся Франческо, поправив очки. — Да, Анна. Ведь ты сама шагнула ко мне навстречу, и это было великолепно, как сон… Помнишь? Как мы любили друг друга той ночью, Анна, мы были единым целым, я трогал тебя, и через твое тело ощущал собственные прикосновения. Мы поймали ту частоту, с которой движется вселенная, и мы двигались вместе с ней, в ее ритме. Это и была абсолютная красота, Анна. Omnia vincit amor et nos cedamus amori.
— А Сара?
— Сара — пустышка, как и ее картины. Я принял ее приглашение только для того, чтобы увидеть тебя. Почему ты прогуливаешь мои лекции?
— Я… я плохо себя чувствовала.
— Ложь.
Он надвигался на меня. Я отступала, пока не ощутила спиной плитку.
— Я просто… Я просто запуталась… Не знаю, что и думать.
— Да, Анна, в этом и есть твоя проблема. Думать. Ты все хочешь переложить на язык слов и сверху пройтись катком своего разума. Но слова — человеческое изобретение, чтобы охотиться и воевать в группе. Бог говорит на языке чувств. И наши картины Анна — это их лучшее выражение.
Его руки обхватили меня за талию, его губы оказались в сантиметре от моего лица. От него пахло яблоком и кедром. И я почувствовала себя так хорошо и естественно в его объятиях, точно мы были скульптурой, отлитой из одного камня.
— Ты боишься хаоса, Анна. Но жизнь — это хаос. Искусство — это хаос. Бог — это хаос. Порядка не существует, порядок придумали люди, чтобы справиться со страхом смерти, но эти же люди никогда не жили по-настоящему. Посмотри на них, Анна, на офисных работяг, зомбированных монитором и придушенных галстуком, они покупают порядок, расплачиваясь свободой, а потом ходят к мозгоправам, ибо душе, бессмертной частице в них, рутина противна.