Венецианская маска
Шрифт:
Марк пожал плечами:
— Ты же знаешь, я считаю, все твои работы гениальны. Будь я твоим профессором, у меня бы ты получила cum laude… Ну что, пожарим бургеры на ужин?
Пока он делал заготовки, я вернулась в спальню накинуть свитер. Франческо смотрел на меня из угла: казалось, даже нарисованная улыбка излучает теплый свет.
— Прости меня, ладно? — прошептала я. — Так надо было. А вообще знаешь: лучше бы я никогда тебя не встречала.
Я подошла к окну, выходящему на террасу, и прислонилась лбом к холодному стеклу.
Как же так вышло?
В голове завертелись сотни приятных воспоминаний: вот мы едим сахарную вату в зоопарке, а потом не знаем чем оттереть ладони и щеки; вот он рассказывает мне о маятнике Фуко в планетарии; вот мы танцуем вальс на университетском балу, а вот жарим шашлыки на природе; вот мы едем по проселочной дороге на велосипедах наперегонки; а вот в пижамах играем в шахматы, и Марк просит включить электричество, но я настаиваю на свечах: для атмосферности. Столько всего хорошего произошло за эти четыре года. Конечно, были и ссоры, но никогда серьезные. Мои родители обожали Марка, а его родители — меня. Он был умным и добрым, любил детей и животных, заботился обо мне, и никогда не давал мне поводов для ревности. Жизнь с ним могла бы быть такой замечательной… Но я больше ее не хотела.
Я не могла не думать о Франческо: о том, какие на ощупь его волосы и какой у него запах. Я так сильно томилась по нему: это было как наваждение. Я думала, что отдавшись ему однажды, навсегда закрою этот гештальт, но мою жажду было не утолить. Он был нужен мне. Я хотела говорить с ним, говорить взахлеб, часы напролет, бродить по городу, слушать музыку, чувствовать его прикосновения на своей коже. Иногда, вечерами, я включала первый концерт Рахманинова и фантазировала о той ночи, когда растворилась в нем без остатка, и по моей коже всегда бежали мурашки, а дыхание становилось прерывистым. Это было как болезнь. Но теперь я не хотела выздоравливать.
Что-то на улице привлекло мое внимание. Светлое пятно и темная тень на брусчатой мостовой. Где-то на подкорке мозга мелькнула ассоциация, но я быстро отбросила ее в сторону. Наш разум любит играть в эти игры: то в луже увидим профиль Данте, то куча белья на стуле обернется до зубов вооруженным карликом. Желая разувериться, я протерла запотевшее окно ладонью. Стекло отразило комнату за моей спиной, мое собственное усталое лицо, и где-то там, в обращенном наружу мире, посреди пустынной улицы — высокую фигуру, чье лицо было скрыто золотой карнавальной маской.
— Марк! Марк! Ма-а-арк! Иди сюда, быстро!
Кровь прилила к щекам. Незнакомец замер точно статуя, не сводя темных провалов глазниц с моего окна. В свете уличных огней маска сияла, как свеча, и казалась отлитой из чистого золота. Бубенчики прыгали на ветру.
— Господи, что? Что случилось? — прибежал на помощь Марк, сжимая в руках деревянную лопатку так, как держат оружие.
— Подойди сюда. Посмотри в окно. Туда, на пересечении улиц. Видишь что-нибудь?
Я отвлеклась от окна всего лишь на долю секунды, но когда обернулась снова, улица была пустынна.
— Что я должен увидеть?
—
— Я ничего не вижу.
— Теперь уже я тоже, но клянусь тебе, он был там.
— Да кто?! — недоумевал Марк, машинально облизывая лопатку.
— Кто-кто, тот монстр из парка!
— В маске?
— Да!
— А ты уверена?
— Ты издеваешься? Очень сложно спутать громилу в маске и черной мантии с дорожным указателем. Клянусь тебе, он был там, околачивался у моего дома.
— Хочешь выйти наружу осмотреться? Или давай позвоним в полицию? — неуверенно предложил он.
— И что мы им скажем? Что дважды я видела человека маскарадном костюме, который мне и слова не сказал? Нет, все в порядке, — махнула рукой я, задергивая шторы. — Может, мне и правда показалось, и я сама себя довела. Давай ужинать.
Но пока я жевала пережаренное мясо, инцидент не шел у меня из головы. Высокая фигура, будто закутанная в саван, в маске, чей золотой рот складывался в дикую, злобную усмешку, тут, рядом, прямо у моего дома, почти на пороге. Это было слишком похоже на дурной сон.
Все три дня я мучала Марка разговорами о высоких материях. Я знала, это не его конек, хотя Марк вовсе не был глуп, просто в жизни ценил только прикладные вещи. Ему казалось, что дай человеку хорошую работу, одари высококлассными услугами образования и здравоохранения, — и все, цель достигнута. Общество, которое победило нищету, болезни и преступность, — счастливое общество, и все должны на это работать. Помню, еще на первом свидании я посоветовала ему книгу «О дивный новый мир» Хаксли, но он так ее и не прочел.
— Знаешь, Ань, я, честно говоря, не люблю художественную литературу.
— Не любишь художественную литературу?
— Она не дает тебе никакой информации… А если дает, то в очень маленьких дозах. Только потеря времени.
— Но ты читаешь не ради информации. Ты получаешь удовольствие от эстетики слога, от атмосферы, от раскрытия характеров…
— Но я не получаю, — развел руками он. — Мне скучно. Знаешь, в моей жизни был период, примерно в старших классах, когда меня тоже интересовало вот это вот все, — его тон стал снисходительным, он точно говорил «вот и ты когда-нибудь дорастешь до моего уровня». — А теперь я хочу как можно скорее освоить новый материал, переварить его, получить знания и перейти на другое. Пока ты думаешь о жизни, жизнь проходит.
Все это время меня не покидало чувство, что все, чем он так, по его уверениям, живо интересовался, он постиг лишь поверхностно, что его восприятию не хватает глубины, поскольку по натуре он деятель, а не наблюдатель. В воскресенье вечером, прямо перед его отъездом, между нами разгорелась сцена: пошлая и безысходная.
Мы пошли в ресторан, где бокал вина привел меня к вопросу о существовании абсолютной истины.
— Есть она, нет ее, какое это имеет значение? — фыркнул Марк, погружая вилку в шафрановое ризотто.