Венецианская маска
Шрифт:
Я нахмурилась, задаваясь вопросом, а понимает ли он вообще, что стоит за понятием «абсолютная истина».
— Огромное значение. От существования универсальных законов, а вернее, нашей веры в их существование, зависит, какие решения мы принимаем в жизни и наше восприятие этих решений. Например, смотри, возьмем шестнадцатилетних беременных девочек. Обе делают аборт, но одна всю жизнь живет с тяжким грузом на душе, думая, что совершила грех и каким-то образом заказала себе дорогу к вечности, а другая делает карьеру, создает счастливую семью и ни капли не раскаивается, убежденная, что в шестнадцать
— Ну, с точки зрения христианства, они поступили неверно, — равнодушно скосил глаза на циферблат Марк.
— Да, но церковь основана на вере, а не на знании, — все больше распалялась я. — Мы можем лишь верить, что церкви известны универсальные законы… но что если это не так? Это не доказуемо. Что если универсальных законов нет вообще, и мы вольны поступать так, как нам вздумается? Поступать ужасно, если есть шанс уйти безнаказанными?
— Не вольны, потому что потом мы будем страдать.
— Не обязательно. Если я считаю, что убийство оправдано моими интересами или интересами общества, или если я вообще люблю убивать и это приносит мне удовольствие, тогда…
— Тогда тебе нужно лечиться, — перебил Марк. — Девушка, можно счет пожалуйста?
Мы расплатились, облачились в свои кожаные куртки, вышли на улицу, а я все никак не могла успокоиться:
— Я лишь хочу сказать, что мы не знаем наверняка, есть ли в мире порядок, есть ли «хорошо» и «плохо», или есть один лишь хаос, и мы можем идти по головам, потому что никто в конечном итоге не заставит нас платить по счету.
— О чем ты говоришь?! — не выдержал Марк. — Смысл жизни в том, чтобы любить и поддерживать свою семью и друзей, приносить пользу своей стране, быть порядочным человеком.
— Это твой смысл жизни, но почему ты думаешь, что он универсален для каждого?
— Я в шоке от всей этой болтовни, — злобно бросил он мне. — Оказывается, ты не тот человек, за которого я тебя принимал. Ты считаешь, что можно делать все, что вздумается…
— Я не считаю, что можно делать все, что вздумается! — взорвалась я, оскорбленная то ли его нежеланием выслушать, то ли неспособностью понять меня. — Я говорила не это, я имела в виду не это! — закричала я, не обращая внимания, что прохожие, привлеченные шумом, начали оборачиваться нам вслед. — При чем тут моя личная позиция? Я говорила в общих терминах, хотела завязать дискуссию. Если тебя интересует моя личная позиция…
— Конечно, меня интересует твоя личная позиция! Я собираюсь создавать с тобой семью, заводить детей, и я должен знать, что за человек рядом со мной.
— Я считаю, что есть универсальные законы, что у всех вещей есть порядок. Что есть смысл всего, есть теорема, которая может объяснить устройство мира. И я лично думаю, что любовь лежит в основе всего. Безусловная любовь к людям, к природе, к миру. Любовь и красота. Я не знаю, как это объяснить, но возможно, на другом уровне вещей, не доступном нашим органам чувств, происходят процессы,
Он перебил меня снова. Перебил, чтобы растроганно сказать, как была прекрасна моя речь, а потом начать целовать меня прямо посреди толпы, заставляя прохожих сходить с тротуара. Это была такая пошлая театральщина, что мне стало тошно.
А главное, он ведь не понял ни слова из того, о чем я говорила. Ни слова.
1 ноября, вторник
Собираясь на грандиозную студенческую вечеринку в особняке на окраине города, я раскрасила лицо белым гримом и нарисовала на лбу третий глаз, который спрятала за шелковым платком, закрутив его жгутом на лбу на цыганский манер. Уложила волосы колечками, вдела в уши серьги-кольца, нанесла на губы кроваво-красный оттенок.
Осенний город был мокрым, но довольным, точно бродячий кот, которого пустили погреться в прихожую. На магазинных витринах и в окнах частных домов светились тыквы с вырезанными лицами, из-под шин проезжающих авто и мотоциклов летели грязные брызги, а дети нарядились в маскарадные костюмы, почти целиком скрытые дождевиками и куртками.
— Dolcetto o scherzetto!
Девочка в мексиканской маске смерти угрожающе протягивала мне холщовый мешок. Я опустила на дно пачку жевательной резинки.
Туристов на площади святого Марка стало еще больше: они шелестели обертками панини, кутаясь в бесконечные шарфы. Я пересекла Понте Веккьо, попав в южную часть города, прошагала метров двести вдоль растянутой пирамиды Палаццо Питти и километра два по мокрому булыжнику узких улиц, пока наконец не остановилась перед домом Габриеле Строцци. Изнутри гремела музыка, так что здание ходило ходуном, точно желе. Во всех окнах горел свет.
Дверь мне открыл сам хозяин, тощий и лохматый тип с длинными ногтями, похожий на дружка Скуби-Ду.
— Чао, Анна, проходи, чувствуй себя как дома! — поздоровался он, нагибаясь ко мне для традиционного чмока в обе щеки. От него за версту разило алкоголем, к которому примешивался запах пота.
— Привет, Габри! Какие у тебя тапочки… — изо всех сил старалась побороть отвращение я, рассматривая две огромные белоснежные кошачьи лапы, топчущие половичок.
— Я — кролик Роджер.
— А где уши?
Габриеле надел капюшон с пушистыми ушами, чтобы тотчас же спустить его обратно.
— Жарко, — пояснил он.
— Анна, как жизнь? — выглянул из соседней комнаты Томас, кудрявый блондин голландец с предплечьями, покрытыми татуировками. На нем был костюм пирата. — Что тебе сделать: зеленую слизь, слюну тритона или кровь вепря?
— М-м?
— В смысле, будешь мохито, дайкири или просто старого доброго рома со старым добрым пиратом?
— Мохито подойдет. Спасибо.
Я скинула плащ и быстро пригладила распушившиеся волосы, глядя на свое отражение в стекле серванта.
В гостиной меня ждал сюрприз. На софе, нога на ногу, расположился Франческо, в черном костюме, белой рубашке и красном галстуке, с котелком на голове. Он заговорщески улыбнулся мне, сделав знак рукой.