Венец королевы

Ролле Элизабет

Как только Джек смог вставать, его пригласили обедать в столовую. Кроме Трэверса за столом сидели еще двое: его секретарь Кейн Хелман и мистер Барнет. Худой, высокий Барнет держался со своей обычной рассеянностью и в разговоре почти не участвовал. Оживлялся он лишь в тех случаях, когда речь заходила о книгах, в особенности о книгах редких. Страсть к редким изданиям сыграла в его судьбе роковую роль: в сорок лет получив небольшое наследство, он сделался владельцем книжного магазина, однако сами книги интересовали его гораздо больше, чем коммерческая сторона предприятия. Особенно ценные издания он и вовсе не пускал в продажу, а годами хранил в специальном шкафу. Расстаться с полюбившейся книгой ему было так же трудно, как иному — с любимой женщиной. Несмотря на такое положение вещей, магазин продержался на удивление

долго — десять лет, после чего Барнет полностью разорился. Потеря книг огорчила его неизмеримо больше, чем потеря капитала. Кто-то порекомендовал этого чудака Трэверсу, искавшему человека, который сумел бы привести в порядок его многотомную библиотеку. Барнет свободно читал на пяти европейских и двух древних языках; это, по мнению Трэверса, компенсировало некоторые его странности, носящие, впрочем, безобидный характер. Осмотрев библиотеку, где ему предстояло работать, Барнет откопал среди рукописей три-четыре, признанные им величайшими редкостями, и пришел к выводу, что происшедшая в его жизни перемена совершилась к лучшему. Тот факт, что эти книги ему не принадлежат, вряд ли был им как следует осознан и не имел особого значения, раз он мог ежедневно, ежечасно любоваться ими, изучать и расставлять по своему усмотрению. То, что за это занятие ему еще и платили, казалось мистеру Барнету превосходным и достойным удивления.

Однако полгода назад, — а жил он здесь уже три года, — произошел случай, вызвавший смех Трэверса, но нанесший Барнету душевную травму. Ален Рус, приятель Трэверса, заинтересовался принадлежавшей сэру Гордону средневековой рукописью, где упоминался кто-то из предков Руса, и Трэверс послал ему рукопись в подарок ко дню рождения. Для Барнета это явилось настоящим ударом. Он настойчиво отговаривал Трэверса от такого намерения и горячо убеждал, что можно подобрать другой подарок, которому Рус будет рад гораздо больше, чем рукописи. Когда же, несмотря на его отчаянные усилия, рукопись все-таки была отослана, Барнет долгое время ходил как в воду опущенный, а в разговоре с Трэверсом был настолько резок, что если бы это позволил себе кто-то другой, сэр Гордон попросил бы его немедленно покинуть дом. Постепенно их отношения вошли в прежнюю колею, но угроза лишиться еще какой-либо дорогой его сердцу книги с тех пор омрачала жизнь мистера Барнета подобно туче на горизонте. Мысль, что книгами могут распорядиться без его согласия каким-нибудь ужасным образом (под ужасным подразумевалось все, в результате чего книги ускользали из-под его надзора), была для Барнета мучительна. И те же книги являлись причиной его неприязни к Кейну Хелману.

Кейн был наполовину американцем. Когда его родители развелись, он вместе с матерью переехал в Англию, где закончил колледж, а затем нашел место секретаря у Трэверса. Молодой человек обладал непростительной, по мнению Барнета, привычкой брать сразу много книг и оставлять их потом в разных местах: в холле на первом этаже, в столовой, гостиной, а то и просто на подоконнике. Такая неряшливость выводила Барнета из себя, а когда он обнаружил один том в беседке в парке, то впал в настоящее исступление. Кейн в ответ на замечания с видом полнейшей невинности говорил:

— Неужели это я положил ее туда? Какая досада! Поверьте, мистер Барнет, я был совершенно уверен, что поставил ее на место. Не понимаю, как это случилось.

— А я не понимаю, как в ваши годы можно быть таким забывчивым. Скоро вы забудете, как вас зовут, — язвительно отвечал Барнет и удалялся, прижимая к груди спасенное сокровище.

В отличие от Барнета, Трэверс за три года ни разу не пожалел о выборе секретаря. Помимо деловых качеств, Кейн обладал хорошей спортивной подготовкой, зимой с удовольствием сопровождал его во время лыжных прогулок в горы и не принимал участия только в восхождениях на труднодоступные вершины.

За столом Джек оказался напротив Кейна. Непривычная сервировка смущала Джека и, боясь совершить какой-нибудь промах, он украдкой посматривал на соседей. Общего разговора не было. Трэверс и Кейн обменялись парой фраз, упомянув адвоката Трентона и железнодорожные акции, Барнет весь ушел в себя, что было его обычным состоянием. Джек нервничал, и поэтому есть ему не хотелось, к тому же относительно некоторых блюд он сомневался, сумеет ли благополучно справиться с ними, и предпочитал не брать их вовсе. Когда подали сладкое, Джек, успокоенный

тем, что никто не обращает на него особого внимания, почувствовал, что голоден, и перепробовал все, съев при этом подряд пять булочек со взбитыми сливками. Когда он брал третью, дворецкий Джеймс Уилсон подумал, что хорошо воспитанный молодой человек вряд ли стал вести себя подобным образом; когда Джек взял четвертую, он решил, что хорошо воспитанный молодой человек определенно не стал бы вести себя подобным образом, а когда Джек потянулся за пятой булочкой, Уилсон сделал неопровержимое заключение, что тот вовсе не принадлежит к числу хорошо воспитанных молодых людей. Это его шокировало, и он утвердился во мнении, что таким людям здесь не место.

Встав из-за стола, Джек взял с блюда горсть засахаренных орехов и сунул в карман. Заметив насмешливый взгляд Кейна, он смутился, покраснел и не знал, что делать: то ли положить их обратно, что теперь казалось уже неприличным, то ли уйти с ними.

На помощь ему пришел Трэверс.

— В детстве я тоже обожал такие орешки и грыз их с утра до вечера, — сказал он, сглаживая неловкость. — У нас с вами, Джек, одинаковые пристрастия.

Барнет заметил, что засахаренные орехи употребляли еще в древние времена, например, в Египте, после чего Кейн вспомнил, что давно собирался почитать что-нибудь про Египет. Мистер Барнет беспокойно заерзал на стуле и пробормотал, что ничего интересного на эту тему в библиотеке нет. Однако Кейн не поддался и заявил, что придется ему самому заняться поисками, чем привел в ужас своего собеседника, представившего, как он варварски шарит на полках, внося беспорядок и опустошение. Оплошность Джека была забыта, и он спокойно удалился с орехами в кармане.

Проходя вечером через картинную галерею, расположенную в центре дома, а вернее сказать, замка, перестроенного на современный лад, Трэверс увидел Джека, медленно ковыляющего от одной картины к другой. Не отдавая себе отчета, зачем он это делает, Трэверс остановился и стал наблюдать за ним. Особенно подолгу Джек рассматривал портреты, то подходя ближе, чтобы разглядеть детали, то отступая подальше. Трэверс подошел к нему, когда Джек стоял уже у последней картины.

— Вам нравится?

— Хорошие картины, — задумчиво сказал Джек. — Только их слишком много. Когда сразу так много, все путается. Лучше, когда мало, чтобы на каждую смотреть подолгу, на каждое лицо.

— Лицо?

— Это я про портреты. Если долго смотреть, можно догадаться, о чем думает человек, которого нарисовали. Можно даже придумать, как он жил.

— Зачем? — спросил Трэверс, глядя на него с возрастающим любопытством.

— Так интереснее.

— И что же вам больше всего здесь понравилось?

Джек без колебаний указал на две небольшие картины, висевшие одна над другой.

— Те пейзажи.

На обеих картинах было изображено одно и то же: берег моря и гора со старинными белыми зданиями и стройными колоннадами храмов. На верхней все было окутано золотистой рассветной дымкой, сквозь которую пробивалось сияние белоснежного мрамора; море еще дремало в объятиях ночи, лишь один луч робко и нежно касался его волнистой поверхности; в воздухе было разлито радостное ожидание грядущего дня. На нижней картине море было мертвым, черным, гладким и неподвижным. Серые вечерние сумерки поглотили гору, и здания на ней напоминали могильные памятники; на самой вершине одна белоснежная колонна еще была освещена последним закатным лучом, но свет уходил, исчезал куда-то за край картины — печальная прощальная ласка перед вечной ночью. Обе картины принадлежали кисти неизвестного итальянского художника.

— Почему? — отрывисто спросил Трэверс, напряженно глядя Джеку в лицо. — Почему вам нравится именно это?

Здесь висели шедевры, созданные великими мастерами. Рядом с ними пейзажи живописца, чье имя затерялось в глубине веков, отступали на задний план, и из всех, кто бывал здесь, до сих пор они привлекали только одного человека: Джека Трэверса.

— Не знаю, — сказал юноша, опуская глаза. — Я не могу объяснить… Как они называются?

— «Восход» и «Закат», — нехотя ответил Трэверс — Это символы Греции, ее расцвета и гибели. — Он вдруг оборвал разговор, повернулся к собеседнику спиной и пошел прочь. Джек шагнул за ним, но Трэверс обернулся и холодно, даже враждебно сказал: — Спокойной ночи, мистер Картмел.