Вендари. Книга вторая

Вавикин Виталий

Саша Вайнер прочитала эту надпись вслух, но думать о том, что хотел этим сказать художественный критик Людвиг Хевеши, у нее не было ни малейшего желания. Ведь если фраза эта находится над главным входом в венский дом Сецессиона, значит она важна, а понять художников или скульпторов порой бывает очень сложно. Для этого нужно время и много головной боли, прежде чем удастся проникнуться их видением мира. По крайней мере, именно таким был художник, с которым она познакомилась в Париже во время летних гастролей ее балетной труппы.

Он представился

как Эдгар Дега и без лишних прелюдий предложил неплохие деньги за возможность нарисовать ее. На вид ему было далеко за шестьдесят, и он очень плохо видел. Когда они пришли в его мастерскую, Саша удивилась, что картина, которую он собирается создать, будет сделана углем.

– Это лишь набросок, – пояснил художник.

– Хорошо, – сказала Саша Вайнер. – Что мне теперь делать?

– Просто двигайся. Делай то, что ты делала вчера на сцене, но не забывай, что это жизнь.

– Не знаю, смогу ли я, – призналась Саша.

Она долго смущалась и не могла раскрепоститься, пока художник не попросил ее раздеться. Тогда все встало на свои места. Саша подумала, что в конечном счете удастся заработать на пару хороших платьев и дорогое украшение, потому что деньги у этого художника явно водились, но все закончилось лишь рисунками. Теряющие зоркость глаза художника цепко следили за ней, изучали ее, но…

Когда Саша уходила он пообещал ей, что сделает скульптуру из воска, которую его друг переведет в бронзу.

– Возможно, ее выставят в твоем городе, – сказал он.

Поэтому Саша Вайнер и шла сейчас на четырнадцатую выставку венского Сецессиона. Она уже не помнила лица увядшего французского художника, но о его обещании не забыла. К тому же были еще подруги, которые смеялись и говорили, что у нее плохой французский, и она что-то напутала. Саша не признавалась, но именно из-за них она шла на выставку одна. Нужно убедиться, что художник сдержал обещание, и только потом звать подруг.

Внутри Дома Сецессиона было людно и шумно, несмотря на то, что посетители говорили в полголоса. Большинство людей толпились возле статуи Бетховена работы Макса Клингера, которая была расположена в центре выставки. Саша Вайнер старалась держаться подальше от этого сборища, понимая, что там ее скульптуры точно не может быть. Она неспешно бродила вдоль выставленных работ менее известных художников, ища в чертах каждого женского лица статуи или картины свои собственные. Но не было ни картины, ни скульптуры похожей на нее.

– Ох, уж эти художники! – проворчала Саша Вайнер, давая себе зарок никогда больше не доверять людям подобной профессии, но не прошло и месяца, как она снова после выступления ехала в экипаже в художественную мастерскую.

Мужчина, предложивший ей пятьсот марок за ночь вдвоем, был так очарован ее выступлением, что его плата вкупе с тщеславием Саши не позволили ей отказаться. В его мастерской было тихо и пахло воском. Полумрак сгущал тени, оживлял их.

– Вы тоже плохо видите, Клодиу? – спросила художника Саша Вайнер.

– Почему

ты так решила? – голос у него был мягким, глубоким.

– В Париже я знала одного художника… Кажется, его звали Дега… Так вот у него были проблемы со зрением…

– И он тоже работал в темноте?

– Наоборот. Я просто подумала, что… – Саша растерянно огляделась. – Не знаю даже, что я подумала…

– Наверное, просто хотела сказать, что уже работала натурщицей.

– Да. Наверное… Но Дега просто смотрел.

– Тебе нравится, когда на тебя смотрят?

– Я не о том…

– Я понимаю. – Художник подошел к ней, прикоснулся к ее щеке. У него были холодные словно лед руки. Саша вздрогнула. – Что-то не так?

– Я не знаю… – она вглядывалась в его темные глаза. – Я думала… Мне казалось, что вы сначала нарисуете меня, а уже потом…

– Как балерина ты мне нравишься больше, чем как натурщица.

– Вот как?

– У тебя настоящий дар, – тонкие, аристократичные пальцы Клодиу скользили по ее лицу. – Ты должна танцевать. Обязана танцевать. Целую вечность. – Он отвел ее к кровати. Саша не сопротивлялась. – Это тело не должно стареть, – шептал Клодиу, снимая с нее одежду.

Кто-то третий погасил свет. Саша слышала шаги незнакомца и думала, что, возможно, заработать пятьсот марок окажется сложнее, чем она планировала.

– Не бойся, в эту ночь ты будешь принадлежать только мне, – пообещал Клодиу, укладывая ее на спину. Саше показалось, что она увидела, как блеснули в темноте его глаза. Вернее, не глаза, нет. Блеснуло все его лицо.

– Что это было? – насторожилась она. Клодиу не ответил. Лишь в тишине было слышно, как трещит по швам его одежда. – Что за… – Саша попыталась выбраться из-под него.

– Не сопротивляйся, – попросил Клодиу. – Я не хочу калечить это идеальное тело.

– Не хочешь калечить? – Сердце в груди Саши замерло, почти остановилось.

– Тебе не будет больно, – сказал Клодиу, и его лицо снова блеснуло, изменилось. Передняя челюсть художника вытянулась, появились тонкие иглы. Саша с трудом сдержала крик, задрожала, когда навалившееся на нее существо прокусило ей вену на шее. Одновременно с этим что-то холодное и бесцеремонно наглое ожило у существа ниже пояса. Саша чувствовала, как это змееподобное существо мечется у нее между ног, пытаясь найти желанный вход.

– Господи! – ахнула она, когда что-то тонкое и бесконечно длинное начало заполнять ее тело.

Навалившееся на нее существо вожделенно задрожало. Задрожала и Саша, но от отвращения. Сейчас она больше всего хотела отключиться, потерять сознание. Она зажмурилась и перестала дышать. «Пожалуйста, пусть наступит темнота. Пусть наступит темнота», – молилась она, но сознание настырно цеплялось за реальность. Сознание, в котором предательски появилась мысль, что это, возможно, последние мгновения жизни. Она умрет, как только Клодиу удовлетворит свое желание. А может быть, и раньше…