Великий раскол
Шрифт:
Ртищев немножко отстранил от себя мальчика, который смело гладил его серебряную бороду, и старался нахмурить свое улыбающееся лицо.
— Ну, колокольчик, тебе бы за Никона-то надо уши надрать, да добро, я с матушкою поговорю, — сказал старик.
Мальчик с улыбкой недоверия посмотрел на него. В лучистых глазах так и светилась избалованность.
— За уши, дедушка? Ну нет, я не дамся… Морозова все еще не выходила, и Ртищев, погрозив мальчику пальцем, обратился к Акинфее.
— Так вы точно ходили смотреть, как злодея
— Смотрели, батюшка Михайло Алексеевич, — был ответ.
— И вы не испужались?
— Чего пужаться? Ноне такие времена настали, что загодя научиться надо, как помирать… Мы и ходили учиться.
Старик посмотрел на нее недоумевающе и покачал головой. Молодая Ртищева, Аннушка, к которой подошел юный Морозов, играя волосами мальчика, обратилась к Акинфее.
— А какой он собой, этот Стенька, милая, страховит?
— Может, и был страховит, да не теперь, — отвечала. Акинфея задумчиво. — Ноне не такие люди страшны… нет, не эти страшны.
— А какие же, по-твоему? — спросил старый Ртищев.
— А новые…
— Какие ж это такие новые, мать моя?
— А те, что новым богам молятся да на старую крепкую веру новые заплаты кладут… Эти, точно, страховиты: новые-те заплаты сдерутся скоро, да и старую крепкую веру, что поняву ветхую, продерут… Попомните мое слово!
— Охо-хо-хо! Да ты из горяченьких! — улыбнулся старик. — Вы все Аввакумами стали…
Вошла Морозова, по-прежнему смущенная и бледная. Сынишка бросился к ней и повис на шее.
— А мне дедушка хотел уши надрать, — говорил он, ласкаясь.
— За дело, чаю? — улыбнулась она нехотя, бросив мимолетный взгляд на старика.
Старик встал, подошел к молодой боярыне и ласково взял ее за подбородок. Он пристально посмотрел ей в смущенные, но от того еще более прекрасные глаза.
— Послушай, Прокопьевна, — сказал он серьезно, но ласково. — Мы к тебе не в гости, а по делу… Сядем рядком да поговорим ладком.
Он сел. Молодая хозяйка тоже села, но молчала, как бы обдумывая что-то… Нет, ей в ушах отдавалась какая-то печальная мелодия, звучал голос, который она слышала ныне ночью под окнами земской тюрьмы.
Не шуми ты, мати, зеленая дубравушка…Этот голос не умолк для нее, слова доселе не замерли те, что она слышала. «Душу прободоша словеса оныя», — ныло у нее в мозгу…
— Вот что, мой друг, — сказал Ртищев медленно, — об тебе наверху речь была недавно…
Морозова вскинула на него свои глаза и тотчас же опустила, как бы испугавшись, что они слишком многое скажут.
— Царю ведома твоя жизнь, — продолжал старик.
Морозова молчала, нервно теребя рукою тонкую шитую ширинку…
«Что им до меня! — думалось ей. — Что им душа моя и мои помыслы?» И ей вспомнились те дни из ее девичества, когда из Литвы пришли вести, что чернокудрый княжич, которого
Молча Ртищев взял ее за руку.
— Ты слушаешь меня? — спросил он.
Она встрепенулась, силясь отогнать от себя грезы наяву.
— Слушаю, дядюшка, — прошептала молодая женщина.
— Царь гневен на тебя… Дай токмо господь здравия царице Марье Ильишне: она твоя заступница.
Окно на галерею было открыто, и в него видно было, как юродивый силился намотать на рогульку бечевку, на которой взвивался бумажный змей, и несвязно бормотал: «Ишь Никонишко еретик! Не любо тебе на привязи-те быть… То-то! А нас с Аввакумушкой на цепи гноил!»
Юный Морозов через окно тоже вылез на галерею и присоединился к своему другу. Аннушка Ртищева, с улыбкой качая голочой, шептала:
— Вот дети!
— Их же есть царствие божие, — так же тихо подсказала ей Акинфеюшка, стоя у окна.
— А я тебе, Прокопьевна, по душе скажу, любя тебя, как родную, — продолжал Ртищев, — не упрямствуй, не буди жестоковыйна, отстань от прелести Аввакумовой и последуй тому, что насадил в церкви нашей Никон… Хотя он и обнажен сана, токмо дело его осталося: Никоновы новые книги всею землею русскою приняты… Никон великий и премудрый учитель, так-ту, Прокопьевна!
Старик снова взял ее за руку. Молодая боярыня, не поднимая головы, тихо качала ею.
— Поистине, дядюшка, вы прельщены, а не я, — задумчиво ответила она наконец, — хвалите такого врага божия, отступника и ублажаете книги его, насеянные римскими и всякими другими ересями. Нам, православным, следует отвращаться его книг и всех его нововведенных богомерзских преданий.
На галерее между тем к юному Морозову присоединился еще такой же мальчик, почти его ровесник, княжич Урусов. Ветерком на небо, дотоле ясное, нанесло облачко, и солнце спряталось за ним, согнав золотистые переливы с соседних кленовых и липовых кустов. С галереи уже доносились звонкие детские голоса:
Солнушко-солнушко! Выглянь-ка в оконушко. Твои детки плачут. Пить-есть хочут…Рядом с детскими голосами, совсем не в лад, дребезжал голос юродивого:
— Твои детки плачут…
— Выглянуло! Выглянуло! — снова зазвенели колокольчиками детские голоса.
— Ах, колокольчики! Колокольчики! — не вытерпел старик Ртищев.
А Морозовой не то слышалось. Из-за детских голосов до нее, казалось, доносилось что-то протяжное, душу надрывающее.