Великий перелом

Мимо пробежала лошадь с тлеющей гривой. Билл махнул рукой в ее сторону.

— Боеприпасы, которые мы накопили, тоже пропали. Эти ублюдки так по Ламару еще не били.

Он хлопнул руками по бедрам. Ауэрбах понял. Из-за того, что чужаки не очень часто поступали по-новому, можно было подумать, что они вообще не делают ничего нового. Такой вывод может стать последней ошибкой в жизни. Потеря боеприпасов была невосполнима.

— Похоже, мы можем забыть о завтрашнем задании, — сказал Ауэрбах.

— Боюсь, что так, капитан. — Магрудер

скривился. — Пройдет немало времени, прежде чем мы снова сможем об этом подумать. — Его мягкий акцент уроженца Виргинии делал его слова еще печальнее. — Не знаю, как там с производством, но доставка из одного места в другое теперь не слишком сложна.

— Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — сказал Ауэрбах. Он ударил кулаком по бедру. — Черт побери, если бы мы взорвали один из их космических кораблей, мы по-настоящему заставили бы их задуматься.

— Я тоже так думаю, — сказал Магрудер. — Кто-то это сделает — тут я с вами согласен. Только, похоже, это будем не мы. — Он процитировал военную поговорку. — «Никакой план не выживает после контакта с противником».

— Досадная и печальная истина, — сказал Ауэрбах. — Враг, эта грязная собака, идет и действует по собственным планам. — Он рассмеялся, хотя испытывал боль. — Сегодня этому сукину сыну повезло.

— Наверняка. — Магрудер оглядел развалины, которые были Ламаром. — Их нынешний ночной план сработал прекрасно.

Ламар превратился в развалины.

* * *

Зэки, пробывшие в гулаге рядом с Петрозаводском в течение какого-то времени, описывали погоду, как девять месяцев лютой зимы и три — плохого катания на лыжах. А это ведь были русские, привыкшие к зиме в отличие от Давида Нуссбойма. Он не мог понять, взойдет ли когда-нибудь солнце, перестанет ли когда-нибудь падать снег.

Ночью было плохо. Даже когда в печи, стоявшей посередине барака, горел огонь, его все равно донимал жестокий холод. Нуссбойм был новичком, политическим заключенным, а не обычным вором, и вдобавок к тому еще и евреем. За это ему достались нары на самом верху, вдали от печи и вплотную к щелястой стене, так что ледяной сквозняк постоянно играл на его спине или груди. Ему также досталась обязанность приносить среди ночи и высыпать в печь угольную пыль — а еще побои, если он не просыпался вовремя и остальные тоже замерзали.

— Заткни пасть, проклятый жид, или потеряешь право на переписку, — предупредил его один из блатных, когда он застонал после пинка под ребра.

— Как будто у меня есть кому писать, — сказал он Ивану Федорову, который попал в этот же самый лагерь и, не имея связей среди блатных, получил такие же незавидные нары.

Хотя и наивный, как всякий русский, Федоров понимал лагерный язык гораздо лучше Нуссбойма.

— Ты — глупый жид, — сказал он без ненависти, которую вкладывал в это слово блатной. — Если тебя лишают права переписки, этот значит, что ты слишком мертв, чтобы кому-то писать.

— О! — сказал Нуссбойм упавшим

голосом.

Он крепко обхватил себя за бока и задумался, не сказаться ли больным. Короткого размышления было достаточно, чтобы отбросить эту мысль. Если ему не поверят, его опять побьют. А если поверят, так борщ и щи в больнице будут еще более жидкими и водянистыми, чем та ужасная еда, которой они кормят обычных зэков. Может быть, существует теория, согласно которой больной человек не сможет переварить то, что дается при обычном питании. Так что если зэк поступал в больницу слишком больным, живым он оттуда вообще не выходил.

Он свернулся калачиком под потертым одеялом, не снимая одежды, и постарался не обращать внимания на боль в ребрах и на вшей, которые ползали по нему. Вши были у всех. Нет смысла переживать по этому поводу — хотя это и противно. Он никогда не думал о себе, что слишком привередлив, но жизненные принципы, к которым он был приучен, слишком отличались от гулаговских.

Постепенно он погрузился в тяжелую дремоту. Труба, возвестившая утренний сбор, заставила его дернуться, словно он схватился за электрическую изгородь. Лагерь возле Петрозаводска такой роскошью не обладал: колючей проволоки было достаточно, чтобы удерживать подобных ему зэков.

Кашляя, ворча и ругаясь, зэки построились, чтобы охранники могли пересчитать их и убедиться, что никто не исчез в разреженном воздухе. Снаружи все было черно, как смола, стоял чертовский холод: Петрозаводск, столица Карельской Советской Социалистической Республики, находился гораздо севернее Ленинграда. Некоторые из охранников плохо считали и заставили повторить перекличку. В результате процедура затянулась и стала еще отвратнее. Охранников это не волновало. У них были теплая одежда, теплые бараки и вдоволь еды. Что им было беспокоиться?

Щи из лагерной кухни, которые предстояло проглотить Нуссбойму, могли быть горячими, но к моменту, когда их налили в его жестяную миску, они были чуть теплыми: еще через пятнадцать минут они превратились бы в мороженое со вкусом капусты. К щам он получил ломоть черствого черного хлеба — обычный паек, недостаточный, чтобы наесться. Часть хлеба он съел, остаток убрал в карман своих ватных штанов на будущее.

— Теперь я готов пойти рубить деревья, — произнес он звенящим голосом, который прозвучал бы фальшиво, даже если бы он позавтракал бифштексами с яйцом, столько, сколько могло в него влезть.

Некоторые из зэков, понимавшие по-польски, рассмеялись. Это было забавно. Было бы еще забавнее, если бы он не сидел на голодном пайке, недостаточном даже для человека, которому не надо заниматься тяжелым физическим трудом.

— Работайте лучше! — орали охранники.

Наверное, они ненавидели заключенных, за которыми должны были наблюдать. Хотя им не приходилось работать самим, все равно они должны были идти в холодный лес, вместо того чтобы вернуться в бараки.