Великий перелом

Некоторые лесорубы выкрикивали оскорбления кухонным работникам. Нуссбойм видел, как Рудзутак закатил глаза. Он был новичком, но здесь учили лучше, чем в лодзинском гетто. Повернувшись к Михайлову, он сказал:

— Только дурак оскорбляет человека, который собирается кормить его.

— Ты не так глуп, как кажешься, — ответил русский.

Он ел суп — на этот раз им дали не щи, а какую-то мещанину из крапивы и других трав, — торопясь, чтобы не упустить остатки тепла в жидкости, затем пару раз откусил от своего ломтя хлеба и спрятал остаток в карман штанов.

Нуссбойм

съел весь свой хлеб. Поднявшись с места, он почувствовал, что окоченел. Это случалось почти каждый день. Несколько минут работы с пилой вылечили его. Туда и сюда, вперед и назад, нагибайся ниже, отдерни ноги, сдвинься дальше по стволу… Разум спал. Когда Рудзутак закричал бригаде о конце смены, ему пришлось посмотреть вокруг, чтобы понять, сколько поленьев он нарезал. Достаточно, чтобы они с Михайловым выполнили норму, — да и остальные в бригаде тоже поработали неплохо. Они погрузили кругляки на сани и поволокли их в лагерь. Поверх расположилась пара охранников. Зэки не сказали ни слова. А если бы сказали, те могли бы сесть им на шею.

— Может, сегодня вечером к каше дадут еще и селедки, — сказал Михайлов.

Нуссбойм кивнул, шагая впереди. Так или иначе, есть что предвкушать.

* * *

Кто-то постучал в дверь маленькой комнатки Лю Хань в пекинских меблирашках. Ее сердце подпрыгнуло. Нье Хо-Т’инг отсутствовал в городе долгое время — то по одному делу, то по другому. Она знала, что он ведет с японцем переговоры, которые возмущали ее, но она не смогла переспорить его до отъезда. Военная необходимость была для него важнее всего остального, даже ее самой.

В этом он был совершенно честным. Она понимала, что он не может принадлежать ей, и тем не менее продолжала заботиться о нем. Большинство мужчин, которых она видела, обещали — и нарушали свои обещания, после чего отрицали, что они что-то обещали или сделали то, что сделали, или же и то и другое одновременно. «Обычно и то и другое», — подумала она, поджав губы.

Стук раздался снова — громче и настойчивее. Она поднялась на ноги. Если стучал Нье, значит, он не улегся в постель с какой-нибудь первой же легкомысленной девчонкой, с которой встретился, когда его рожок потяжелел. Если так, это хорошо характеризует его — и означает, что она обязана быть теперь особенно благодарной.

Улыбаясь, она поспешила к двери, подняла запор и распахнула ее. Но в коридоре оказался не Нье, а его помощник, Хсиа Шу-Тао. Улыбка исчезла с ее лица, она поспешила вытянуться, как солдат, пряча аппетитное покачивание бедрами, которое приготовила для Нье.

Но она опоздала. Широкое уродливое лицо Хсиа расплылось в распутной улыбке.

— Какая привлекательная женщина! — сказал он и сплюнул на пол.

Он никогда и никому не давал позабыть, что происходит из крестьян, и считал малейшее проявление вежливости буржуазным притворством и признаком контрреволюционности.

— Что вы хотите? — холодно спросила Лю Хань.

Она знала наиболее вероятный ответ, хотя могла и ошибаться. Был по крайней мере шанс, что Хсиа

пришел сюда по партийным делам, а не в надежде вдвинуть свой Гордый Пестик в ее Яшмовые Ворота.

Она не отодвинулась, чтобы пропустить его в комнату, но он все равно вошел. Он был приземистый и широкоплечий — сильный, как бык. Он мог бы пройти прямо по ней, если бы она не уступила ему дорогу. Впрочем, он по-прежнему старался говорить приветливо:

— Вы прекрасно сработали, помогая взорвать маленьких чешуйчатых дьяволов бомбами в оборудовании зверинцев. это было умно придумано, и я это отмечаю.

— Это ведь было очень давно, — сказала Лю Хань. — К чему выбирать это время, чтобы прийти и говорить мне комплименты?

— Любое время — хорошее время. — ответил Хсиа Шу-Тао.

Небрежным пинком он захлопнул дверь. Лю Хань точно знала, что это означает. Она начала беспокоиться. В послеполуденное время в меблирашках находилось мало народа. Она пожалела, что открыла дверь. Хсиа продолжил:

— Я уже давно положил на вас глаз, вы знаете это?

Лю Хань знала это очень хорошо.

— Я не ваша женщина. Мой друг — Нье Хо-Т’инг.

Может быть, это заставит его вспомнить, что не дело — приходить сюда и обнюхивать ее. Он уважал Нье и делал все, что тот приказывал — во всяком случае, когда эти приказы не относились к женщинам.

Хсиа рассмеялся. Лю Хань ничего забавного не видела.

— Он ведь хороший коммунист, наш Нье. Он не откажется поделиться тем, чем обладает.

И он набросился на нее.

Она попыталась оттолкнуть его. Он снова засмеялся — он был гораздо сильнее. Когда он попытался поцеловать ее, она попробовала кусаться. Без малейшего видимого гнева он ударил ее по лицу. Его член, большой и толстый, упирался ей в бедро. Он швырнул ее на сваленные в углу комнаты постельные принадлежности, опустился на пол рядом и начал стягивать с нее черные хлопчатобумажные брюки.

Чувствуя боль и ошеломление, она некоторое время лежала, не сопротивляясь. В мыслях она унеслась к тем печальным дням на самолете маленьких чешуйчатых дьяволов, самолете, который никогда не садится на землю. Маленькие дьяволы приводили мужчин в ее металлическую клетку, и те делали свое дело независимо от того, хотела она их или нет. Она была женщиной: чешуйчатые дьяволы умертвили бы ее, если бы она сопротивлялась. Что ей оставалось делать? Она была невежественной крестьянкой, которая умела только подчиняться, что бы ни требовали от нее.

Больше она такой не была. Вместо страха и покорности теперь ее охватила ярость — кровоточащая и огненная, как взрыв. Хсиа Шу-Тао стянул ее брюки и швырнул в стену. Затем стянул до половины свои собственные штаны. Головка его органа ткнулась в голое бедро Лю Хань.

Она согнула колено и изо всех сил ударила его в пах.

Его глаза широко раскрылись и стали круглыми, как у иностранного дьявола — с белой полосой вокруг радужки. Он издал наполовину стон, наполовину крик и согнулся, как карманный нож, обхватив руками драгоценные части, которые она повредила.